А следом, следом шел июль,
Июльский дождик мчался следом,
Носили молоко по средам,
А по ночам на окнах тюль
Белел. А днем была жара.
Жасмина изгородь живая
Цвела, полдома закрывая,
А после дождика сыра
Была земля. Сыра, бела,
Бела от лепестков жасмина,
Которых целая лавина
Сошла. О Господи, дела
Столь утешительны Твои
Для слуха чуткого и взгляда,
Всё разрешится чистым ЛЯ,
Всё разрешится.
Ложатся под ноги поля —
Полынь, душица.
Садится бабочка на грудь,
И гнётся стебель.
Всё разрешится где-нибудь —
Не здесь, так в небе.
Не здесь, так в чистых небесах.
Не вечно бремя.
Коль ты сегодня при часах,
Скажи мне время —
Хочу узнать, когда в краю,
Где столько лиха,
Не жаль ничего! Да и вы ни о чём не жалейте!
Я слышал, как небо играет на яшмовой флейте,
Ей вторила нежно печальная флейта земли,
Гремели литавры, летели на юг журавли,
Горели огни вдалеке на ночной переправе,
Сияла луна, словно перстень в волшебной оправе,
И пахло травою и пахло речною водой,
И падали звёзды, сгорая, одна за другой.
И ожили духи воды в расплескавшемся море,
И слышал я ангельский хор в грохотавшем прибое.
Выл ветер в ущелье, взлетая до верхней октавы,
Дурманил, как девы дурманят и терпкие травы,
Как кубок вина, как лаванда, как чайная роза,
Надоел ты, человечек, нету сил.
Ну зачем ты плод запретный надкусил?
Потерял ты в результате райский сад
И навек тебе заказан путь назад.
Надоел ты, человечек, надоел.
Ты, должно быть, плод запретный не доел,
Ты, наверно, до конца не догрешил, —
Оттого тебя Господь не порешил.
Лишь обрек на тягомотный путь земной.
Сам ты всем своим превратностям виной,
И живешь, все время Бога теребя
И упрашивая выслушать тебя.