Александр Меркулов

Когда русские заглядывают в комнату и видят, что там никого нет, они говорят «ни души». То есть, главное в человеке это душа. А англодумающие в таких случаях говорят «no body» — нет туловища, тела. Это очень точно отражает их психологию. Для них — человек это тело, а для нас — душа.

На осеннем рассвете в туман ковыляет дорога,
Оловянные лужи мерцают у дачных оград,
Над опавшей осиной мигает звезда-недотрога,
И на темных кустах полотенца тумана висят.

Как грустна и просторна земля на осеннем рассвете!
Сам не верю, сейчас, в этой сонной предутренней мгле,
Что нашел я тебя на такой необъятной планете,
Что вдвоем мы идем по прекрасной осенней земле.

Утро. По улице идет старушка. Еле-еле вышагивает в направлении поликлиники. Впереди неё, метрах в 50-ти, женщина средних лет. Стоит, терпеливо ждет, когда старушка дошагает.

Мимо проносятся бродячие собаки, дворник метет двор возле магазина, голуби слетаются в поисках крошек на тротуар. Старушка останавливается, капризно поджимает губы:

-Всё, никуда не пойду.

Женщина поворачивается к ней, вздыхает, резко подходит, сердито выговаривая:

-Ну, что ты как маленькая, честное слово! Осталось всего…
… показать весь текст …

Детей я не воспитывал. Я просто приходил и честно забирал их из роддома. Всем остальным занималась жена.
Однажды жена поручила мне следить из окна за гуляющей во дворе Танькой, а сама пошла в музей на работу. Позвонив, она уточнила, как там дочь. Я заверил ее, что каждую минуту выглядываю в окно -Танька играет в песочнице в своем красном пальтишке. Жена воскликнула в ужасе: «Таня свое красное пальтишко износила уже год назад, она гуляет в голубом! Я срочно выезжаю!»

Я — враг весенней суеты
и друг осеннего покоя.
С весною так легко на «ты»,
когда все рюмки налиты,
когда все кудри завиты,
накрашены, и всё такое.

Мне осенью целебней жить,
возвышенней, как в старой драме,
когда внезапно между нами
давно оборванная нить
соединяется узлами,
чтоб прошлое восстановить.
… показать весь текст …

Ближе всех в Японии я сошелся с переводчиком Сагияки-сан, который просил называть его Сёмой. Широко понимаю славистику, он говорил на всех языках польском, армянском, английском. С японским было сложнее. Это выяснилось, когда он пригласил меня в свой любимый ресторан Волга, где мы ножом и вилкой ели борщ и искали общий язык.
— Вы не знаете, - льстиво завязывал я беседу, — как пройти на Фудзияму?
— Понятия не имею.
— А сумо? Вы любите сумо, как я?
— Ненавижу.
— Может быть театр? Что вам дороже но или кабуки?
-Ансамбль Моисеева.
-Тогда природа: сакура, бонзай, икебана?
Сагияки-сан выпил саке, закусил гречкой и ласково спросил:
— Часто водите хоровод? Давно перечитывали Задощину? играете в городки? Ваш сын Еруслан? Жена Прасковья? Сами вы пскопской?
— Рязанский, — сказал я, приосанясь, но добавить к этому было нечего, и мы перешли на водку.

Ненавижу воскресенье.
Утро тянется к закату и минуты, словно таллий, травят воспаленный мозг.
Мне придется встать с постели,
за знакомым препаратом, чтобы в вено-магистралях был кофейный передоз.
Понедельник наступает, темнотой холодных зданий, остановко-ожиданьем, сигарето-недокур.
И пи*Sец в какой печали,
за пределами мечтаний, я тихонько подъезжаю, на свои пять дней в аду.

Жалеть, а не судить я дал зарок,
жестока жизнь, как римский Колизей;
и Сталина мне жаль: за краткий срок
жену он потерял и всех друзей.

А я росла в узорной тишине,
В прохладной детской молодого века,
И не был мил мне голос человека,
А голос ветра был понятен мне.
Я лопухи любила и крапиву,
Но больше всех серебряную иву,
И, благодарная, она жила
Со мной всю жизнь, плакучими ветвями
Бессонницу овеивала снами.
И — странно! — я ее пережила.
Там пень торчит, чужими голосами
Другие ивы что-то говорят
Под нашими, под теми небесами.
И я молчу… Как будто умер брат.

Когда Кастурба, жена Махатмы Ганди с которой он прожил вместе 62 года, заболела бронхиальной пневмонией, ее сначала пытались лечить традиционной аюрведической медициной. Врачи давали ей воду из священной реки Ганг. Один из сыновей настаивал на пенициллине, но Ганди, не доверявший западной медицине, отказался, мотивируя это тем, что все в руках Господа и нельзя противиться его воле. Кастурба умерла и Ганди сказал, что так Господь испытывает его веру.

Через шесть недель после смерти жены Ганди заболел малярией. Три недели он безуспешно лечился водяной диетой, а потом, по совету западных врачей, принял хинин и выздоровел.