Горят листы
осенними оттенками, как пламя.
Тушу пожары прелые ногой.
И тлеет боль, что встала между нами
реальностью изнаночной другой
до немоты.
На журавлей
не стоит обижаться за уместность
тоскливых криков вдаль летящих стай.
А сердце мое также одноместно.
Мои стихи, как жгучий чай, глотай,
и вновь налей…
Нет, ты не плачешь,
Ты — смеешься,
Ты мне напоминаешь
Маленькое солнце,
Ты меня наполняешь
Энергией лета
И так дивно играешь
Ноты рассвета.
Я в тебе утопаю
До самых ресниц,
И с тобой улетаю
В царствие птиц.
Никого не стесняйся,
Летай над луной,
все что есть у меня это ты…-
в наказание или в награду,
я твое продолженье руки
беспокойного пульса и взгляда…
я на кончиках сонных ресниц
на губах, перед тем как проснуться
моё имя предтече молитв
каждым словом безумного чувства…
зреет нежность комочком в груди
растекаясь тягуче по венам
даже мысли с тобою в пути
прикрывают от лютых метелей…
я с тобою в мелодии дней
тихой нотой, не спетой заочно…
Их чувства были яркими, сильными, настоящими. Они шли по городу, держась за руки и точно знали: ничто и никогда не разлучит их, не сможет разрушить эту незримую нить, связавшую их. А всего через три года они стояли на пороге ЗАГСА, растерянно рассматривая свидетельство о разводе. Белла Ахмадулина и Евгений Евтушенко не смогли сохранить свои чувства, но оставили память о них в пронзительных стихотворениях.
Дождь в лицо и ключицы,
и над мачтами гром.
Ты со мной приключился,
Словно шторм с кора…
Ну, вот и ноябрь, так быстро не ждали…
Поблекшее небо, туманные дали
Опутаны тонких ветвей паутиной,
Как сеточкой трещин картины старинной.
В ней бабочкой бьется последний листочек,
Дождя многоточия в множестве строчек.
А утром запуталось бледное солнце,
Но вырвалось, в небе негромко смеется.
Порою так трудно поверить в реальность,
Душа с тишиной попадает в тональность.
Заставят лишь редкие ветра порывы
Звучать словно арфы плакучие ивы.
Отзвучал одинокий сонет, эхо вторит устало,
из вопросов рождался ответ, белой нитью тумана.
Под последний, прощальный аккорд, в небе плакали звёзды,
я бежал, по звенящей струне, озаряемый солнцем.
Мозг вдогонку кричал, что ему не догнать меня — поздно,
под лавину души не попал, но сползаю серьёзно.
С гор сошедшая скорбь, прозвучала в тиши позабытым сонетом, заплутало в тени облаков, моё дикое эхо…
Поднимал небеса и глотал чистоту водопада,
находил эдельвейс. А в висках: — А кому это надо?
Ниспадая с вершин, снежным комом, ручьём ниспадая,
над собой суд творил, на коленях к прощению взывая.
Протирая штаны в городах, проедая недели,
я, за пазухой радугу грел, из весенней капели.
Небеса умолял, обращаясь к далёкому солнцу,