Я так люблю, безрассудно,
С редкой надеждой,
На тело…
Врядли, Ты…
Так…
Хотела.

Стержень склеенный вновь сломается,
Ничего не найдете к утру,
Ничего от меня не останется,
Расцарапаю ранку пальцами,
И возьму,
и тихонько умру,

Потому что вошло в традицию
По сердцам, как по банкам, стрелять,
И живут, ненормальные, принципом,
Поголовно все стали влюбийцами,
И друг другу не верят.
Блять.

В зеркало смотрю- форма та же, но внутри всё сдавило. Больно…
Моя подруга называет это «паршиво»…Паршиво. Именно. То слово.
И некого встретить ни каменным лицом, ни радушно и хлебосольно.
Потеряла все нити, что держали меня в руках кукловода. Снова.
В зеркале моё отражение нет-нет да отвернется. Прыскает в кулачок.
Я несчастная дура не желающая усваивать очередной урок. Урод.
Таких в цирке показывать- девушка-натюрморт из боли. А ты, дурачок,
Первым купишь билет, но посмотреть не придёшь. Это меня добьет.

Большие девочки тоже играют:
В любовь с острым холодным краем,
В жизнь набросают множество баек,
Слабость и боль в вине растворяя.

Они так любят скользить на грани
И режут душу стальною кромкой,
И холод близких льдом колким ранит,
И купол неба поет негромко.

О том, чему никогда не сбыться,
О том, как расправить белые крылья,
О том, какой он теперь обычный,
О том, как счастье пахнет ванилью…
… показать весь текст …

Я, перед тобой как голый,
Перед одетой.
Хочешь, возьми сердце?
Да, нет…
Не это.

— Николай Петрович, можно мне 2-х крепких мальчиков?
— Конечно, Лидия Ивановна! Вам, наверно, что-то тяжелое надо перенести?
— Да, разлуку…

Noli tangere feminam, quia Dominus rabiatus est.
Не трогай женщину, если её повелитель вспыльчив.

Я пришел вам помочь, а вы жалуетесь, что я не хочу плакать с вами.

Еще не женщина, уже не девочка
Хрупкая… человечек-веточка…
Волос мягкий пахнет полынью
В чужих сильных руках гибнет,
А назавтра проснется чудовище
С паразитическим «вот ещё…»
Со взглядом холоднее айсберга
И словом убойнее браунинга
С набором эмоций покойника
К толпе проходных поклонников
С губами сжатыми в ниточку
И крашенной ранней сединочкой…
Она как дерево будет сохнуть
И жалеть, что боялась сдохнуть
… показать весь текст …

— Отчего вы не пишете роман?
— Не знаю. Таланта нет, — негромко ответила Нина, все еще держа свою ладонь на руке старухи.
— Бросьте, это у вас не таланта, а сюжета нет. Нет у вас сюжета собственной жизни, вы вяло живете, понемножечку, по глоточку. Все вы испуганы прошлым, хотя и не попали под его гусеницы… Вот вы, рождения каких-нибудь пятидесятых, трагедий мировых не знали, а как задавлены, как ущербны! И жизнь ваша тесна, как малогабаритная квартира… А я… я несу в груди три войны, погромы, тридцатилетие инквизиции усатого — это целое кладбище близких… И я не испугана прошлым… Нет, не испугана… Я люблю все страдания своей жизни… Да… Ваша литература… Я читала, мне Сева совал с восторгами… Свободы нет, голубчик, нет пространств… Пепельницу какую-нибудь опишете так, что Бунин от зависти в гробу перевернется, а страсти нет. А искусство — это страсть. Это любовь. Это вечное небо… А вы за пепельницей неба не видите…