Ольга Анатольевна Балла

Со всеми, кто младше нас, — мы ровесники, потому что все их возрасты — в нас.

Настоящее испытание свободой — это испытание свободой от того, от чего свободной быть не хочешь.

Зима ― как купе поезда, в котором мы едем долгой ночью, не видя дороги, но чувствуя её всем телом, живя в её ритме ― чтобы ранним утром выйти, жмурясь и ёжась, на незнакомый перрон весны.

Когда занимаешься чем-то интересным, сам вдыхаемый воздух становится разноцветным.

Старость — это царство настоящего, обогащённого всей полнотой прошлого, — которое придаёт ему объём.

На самом деле, может быть, грусть и радость ― вообще одно и то же: это просто разные формы благодарности бытию за то, что оно есть, неотделимые от чувства его обречённости, хрупкости и ценности. Радость ― благодарность за то, что оно есть сейчас. Грусть ― благодарность за то, что оно было, что оно могло бы быть. Радость ― это будущая грусть. Грусть ― это радость, обращённая в прошлое или в невозможное.

Есть люди, которым надо выговариваться, а есть и такие, которым надо вымалчиваться. Я — из числа этих последних.

Всё-таки праздник травматичен тем, что из него приходится выбираться: из его золотистого, тёплого и замкнутого уюта ― в холодный внешний мир. ― Соглашаясь на праздник, мы тем самым, заранее, соглашаемся и на эту травму утраты, травму изгнания.

Иногда, честное слово, кажется, что мир бы разлетелся, если бы мы не скрепляли его силой любви, — властью непрерывного внутреннего усилия.

А ведь можно быть счастливым, даже будучи несчастным, правда же? Просто потому, что счастье ― это полно и остро пережитая жизнь, независимо от того, насколько она соответствует нашим текущим ожиданиям и требованиям. Обычно такое счастье опознаётся задним числом, когда это состояние уже минует (минувшие состояния вообще замечательно поддаются обозрению), и текшие тогда ожидания и требования сменятся иными, не менее текущими.