Макс Фрай

Я устыдился и дал себе слово больше никогда не выдавать желаемое за действительное, но не учёл, что у меня вряд ли хватит мудрости отличить одно от другого.

Он косился на меня, как сумасшедший художник на собственную
картину, созданную в состоянии тяжёлого наркотического бреда: не в силах понять, как ему такое удалось…

потому что люди, которых я люблю, — они каким-то образом живут во мне, и мне хорошо с ними. и мне по дурости представляется, что и я в них тоже как-то живу, ползаю нежной чужеродной штуковинкой по артериям, отравляю кровь, скапливаюсь на стенках сосудов. всем, как мне кажется, от таких простых и понятных процессов хорошо.

Иногда ужасно хочется взять да и выложить все начистоту, без цензуры — просто чтобы посмотреть на лицо собеседника.

— Может быть, лучше не рисковать?
— Лучше, — согласился я. — Не рисковать — это всегда лучше. Но мы все равно рискнем, правда?

Макс Фрай.

Скептический ум — страшное оружие в борьбе с собственным счастьем

Я — чрезвычайно толерантное существо.
И не дай бог существу менее толерантному встретиться на моем пути. Убью голыми руками, без суда и следствия. Долго, долго буду потом пинать заскорузлыми ступнями бездыханное тело, плевать в него густой от гнева слюной и вербально злопыхательствовать.
А потому что толерантнее надо быть…

Как часто мы хотим того, что и так имеем!

Вот почему, почему в апреле всегда кажется, ещё немножко и всё наконец-то будет хорошо. И в мае, когда начинают цвести вишни, кажется: да-да-да, вот-вот-вот, оно, оно, ещё чуть-чуть — и… И! Неизвестно что, непонятно как, неведомо зачем, но будет-будет-будет, сбудется, и тогда начнётся настоящая жизнь, сейчас и вообразить невозможно, какая она, только тосковать оттого, что ещё не началась.

Осторожно принюхавшись к дымящейся чашке, барышня неожиданно поняла, что влюбилась. Причем не просто так, а на всю оставшуюся жизнь. И да, разумеется, в напиток из странных зерен.