Анатолий Мариенгоф

Пятнышко, как от раздавленной клюквы.
Тише. Не хлопайте дверью. Человек…
Простенькие четыре буквы:
— умер.
1918

На девятнадцатом году революции Сталину пришла мысль (назовём это так) устроить в Ленинграде «чистку».
Он изобрёл способ, который казался ему тонким: обмен паспортов.
И десяткам тысяч людей, главным образом дворянам, стали отказывать в них.
А эти дворяне давным-давно превратились в добросовестных советских служащих с дешёвенькими портфелями из свиной кожи.
За отказом в паспорте следовала немедленная высылка: либо поближе к тундре, либо — к раскалённым пескам Каракума.
Ленинград плакал.
Незадолго…
… показать весь текст …

Когда к Петру Петровичу приходил пациент с больным сердцем и спрашивал: «Доктор, а коньячок-то небось мне теперь пить нельзя?.. И курить небось — ни-ни?.. И насчет дамочек…» — Петр Петрович обычно клал такому пациенту на плечо свою костистую руку и внушительно поучал: «Самое вредное для вас, дорогой мой, это слово „нельзя“ и слово „ни-ни“. А все остальное — Бог простит… И я вслед за ним».

— Ну, а чего, Мишенька, всегда хочется?
- Тебя, Фрося.
- А вот глупый, и не знаешь: всегда хочется ничего не делать.
***
Чем ближе я подхожу к вечности, тем игривее становятся мои мысли.

Приду. Протяну ладони.
Скажу:
— Люби. Возьми. Твой. Единый…
У тебя глаза, как на иконе
У Магдалины,
А сердце холодное, книжное
И лживое, как шут…
Скорей, скорее: «нет, не люби!» — кинь,
Как булыжник.
Аминь.

Мне пpиходит в голову мысль, что люди pодятся счастливыми или несчастливыми точно так же, как длинноногими или коpотконогими.

К сожалению, мы хорошо разбираемся в чувствах, когда они уже не существуют…

Я не верю в любовь к «сорока тысячам братьев». Кто любит всех, тот не любит никого. Кто ко всем хорошо относится, тот ни к кому не относится хорошо.

Каждый из нас придумывает свою жизнь, свою женщину, свою любовь и даже самого себя. И чем беднее фантазия, тем лучше.

Можно мне сказать гадость. Совсем маленькую и не очень скабрезную. О том, как надо просить у жизни счастья.
Так вот, счастья надо просить так, как одесский беспризорный милостыню:
— Гражданка, дайте пятачок. А не то плюну вам в физиономию — у меня сифилис.

Кровоточи,
Капай
Кровавой слюной
Нежность. Сердца серебряный купол
Матов суровой чернью…
Как бы, как бы в ночи
Глупому
Мне украсть
У любви блестящую запонку…
За что уксус и острые тернии?
Разве страсть
Библия, чтобы ее молитвенно на аналой
Класть.

Ночь, как слеза, вытекла из огромного глаза
И на крыши сползла по ресницам.
Встала печаль, как Лазарь,
И побежала на улицы рыдать и виниться.
Кидалась на шеи — и все шарахались
И кричали: безумная!
И в барабанные перепонки вопами страха
Били, как в звенящие бубны.

А какое-то дурацкое дерево макроцамия, растущее в Австралии, живёт 15 000 лет!

«Отцы, матери, умоляю вас: читайте дневники ваших детей, письма к ним, записочки, прислушивайтесь к их телефонным разговорам… „Ты что — шпионишь за мной?“ Это шпионство святое! И не забывайте — дети очень скрытные… Особенно для родителей, даже если они дружат с ними. Почему? Потому что они дети, а мы взрослые. Два мира».

Звёзды будто вымыты хорошим душистым мылом и насухо вытерты мохнатым полотенцем. Свежесть, бодрость и жизнерадостность этих сияющих старушек необычайна.

Когда к Петру Петровичу приходил пациент с больным сердцем и спрашивал: «Доктор, а коньячок-то небось мне теперь пить нельзя… И курить небось — ни-ни… И насчет дамочек…» — Петр Петрович обычно клал такому пациенту на плечо свою костистую руку и внушительно поучал:
«Самое вредное для вас, дорогой мой, это слово „нельзя“ и слово „ни-ни“. А всё остальное — Бог простит… И я вслед за ним».
«Вам, батенька, — наставлял свежего пациента Петр Петрович, — прежде всего надо к своей болезни попривыкнуть. Ср…
… показать весь текст …

Даже грязными, как торговок
Подолы,
Люди, люблю вас.
Что нам, мучительно-нездоровым,
Теперь
Чистота глаз
Савонароллы,
Изжога
Благочестия
И лести,
Давида псалмы,
Когда от бога
Отрезаны мы,
Как купоны от серии.
… показать весь текст …

В Политехническом музее «Встреча нового года с имажинистами» Мы с Есениным — молодые, веселые. Дразним вечернюю Тверскую блестящими цилиндрами. Поскрипывают саночки. Морозной пылью серебрятся наши бобровые воротники.
Есенин заводит с извозчиком литературный разговор:
— А скажи, дяденька, кого ты знаешь из поэтов?
— Пушкина.
— Это, дяденька, мертвый. А вот кого из живых знаешь?
— Из живых нема, барин. Мы живых не знаем. Мы только чугунных.

1926

Я понимаю… Время такое… Счастье пошло на убыль… Даже вот эта юная парочка… Тут…На скамейке… Возле левкоев… Разве ЦЕЛУЕТСЯ… Нет…Выдаёт по карточке СЕРДЦЕ своё и ГУБЫ.

Ужасная неспpаведливость: мужчины кpаснеют до шестидесяти лет, женщины — до шестнадцати.