Ха-Хармс

Один человек очень любил анекдоты. Ну просто обожал. Так любил, что, казалось, не слушал — а каждую буковку впитывал. Бывало рассказчик только рот откроет — а тот уж готов был смеяться. Такой был любитель.
А вот сам рассказывать не умел. Ну хоть кричи — не получалось. Но ужас как любил рассказывать. Да что там — просто обожал.
И как он расскажет — так хоть плач — до того не понятно, где у него там юмор, вечно что-то напутает. Но в том был и весь парадокс, что когда тот расскажет, и сделает такое вопросительное лицо, дескать ну смейтесь же, ну смешно же, а оно же совсем не смешно же — так все просто со смеху падают, как все это смешно. И до того все так любили, как тот человек неумело рассказывал, что слушать его просто обожали. Тот только рот откроет — а все уж готовы смеяться. Тот думает, что так удачно анекдот рассказал, что бывает, что хоть ему и на планерку уже пора идти, а возьмет, и еще один да расскажет. Вот такой был любитель.

Стоит на острове маяк,
Мигает в непогоду.
И вдруг грозой его .як ! -
Не обижай природу !.

Что такое семь недель — это сорок девять дней.
Что такое пять недель — это будет тридцать пять.
Что такое три недели — двадцать два минус один.
Что такое один день — будет дважды по пол-дня.

Когда Волька вызывал джина из бутылки, Хоттабыч всегда, прежде чем явить себя миру, закуривал папиросу «Беломор», пачку которого часто находил на холодильнике и потом забирал с собой в лампу. В лампе, нужно сказать, и без того было тесновато — попробуй трансформируйся, а тут еще целая пачка, которая уменьшаться ну никак, собака, не хотела.
И вот является Хоттабыч, весь такой обкуренный, — Волька, бывало, посмотрит посмотрит, и идет сдавать экзамен самостоятельно — ну толку то с обкуренного джина ?!

Пробейте вы в палубе дырку
И лейте на палубу воду —
Служивые тотчас сбегутся
И боцман, и много народу.
И дружно отрежут вам руки,
Открутят и выбросят ноги
И больше уже не прийдется
Ногами ходить по дороге.
И больше не будет такого
Чтоб дырки там, ведра с водою
А будут цвести незабудки
И все зарастет чередою

— Таак, дети… К доске идет… Таак, кого тут я давно не вызывала, — учительница математики, Марья Васильевна внимательно посмотрела в журнал.
— К доске идет, к доске идет…
Класс от напряжения начинал потеть.
— К доске идет Сирано де Бержерак.
К доске вышел мальчик, зачем-то сильно похожий на Жерара де Пардье, говорят внебрачный сын его, в одночасье с тем покинувший родину, и неуклюжей рукой начал на доске выводить римские цифры. Марья Васильевна этих шуток давно не любила:
— Сирано, твою ммм, двойку поставлю !
Тот быстро все стер и перешел на арабские.
— То-то мне.
— То-то вам, аве Марья Васильевна.
— Не умничай Сирушка, двойку ж поставлю.
Сирано искоса посмотрел посмотрел, да и стер все. Пока Марья Васильевна в изумлении таращила очи, на доске появлялась кабалистическая гексаграмма…

Я мог бы смазать карту будня,
Плеснувши краску из стакана,
Да только в этом блюде студня
Почти не видно океана.
На плоскостях жестяной рыбы
Давно не слышно новых губ —
Да, вы ноктюрн сыграть могли бы Металлом водосточных труб

Космические корабли бороздили бороздили, да недовыбороздили — как-то «неожиданно» бензин кончился.

В одном из манускриптов древних майя ученые с удивлением обнаружили нечто похожее, но совершенно архаически-магическое:
— Человек человеку сиська, писька и зеркало.

Невозможно написать произведение, не сделав первый мазок, не сказав первого слова. И вот я его делаю — бздыынь! Вот.
Невозможно написать произведение, сделав всего лишь один мазок, сказав всего лишь одно слово. И вот я делаю второй — бздыынь!
Как вы уже правильно заметили — два бздыня — не один бздынь — и это хорошо. Но будет еще лучше, когда на сцене появится бздыть номер три — бздыынь! Вот. Их уже три. Это еще не произведение, конечно, но уже и не малый путь пройден, поэтому возникает необходимость во бздыне четвертом — и это уже почти рассказ, так сказать миниатюра. Да.
Бздыыыыынь !)))