Лина Сальникова

К чему это все, если жить нам не запретить?
В ком луны сменялись, у тех горячел висок.

У каждой любви свой порядок, закон и стиль. Моя к тебе — это простой поцелуй в лицо.
Мы прячемся, прячем в одежду касанья рук. Мы носим в карманах секреты от прочих глаз.
В тебе у меня даже имя не отберут — ему каждый раз новым вдохом в тебе пылать.
Была не была, кто рискует, порой частит, сбивается с ритма, скитается сам не свой.
Да только ты, весь умещённый в моей горсти, владеешь и сердцем, и небом над головой.
Живой — это значит готовый, что в нем болит. Пусть луны, оплачены, плачутся — будет соль.

Касайся босыми ступнями моей земли,
пока я целую, целую твоё лицо.

Я шепчу тебя из таких городов и далей, что дышать друг о друге — позволено, слишком просто:
не чужие, не близкие, без обязательств, или так сведённые друг для друга в закономерность,
мы сближались, и вот, наконец-то, остановились на дистанции в пару осознанных сантиметров. -
Замирай, не дыши и попробуй не наклониться: не случившееся, но способное стать возможным, —
опьяняюще, нежно, на уровне интуиций, — держит ровно настолько, чтоб мы не касались кожей.

Все изменяется, если ты ищешь женщину —
в звериных чертах, за жесткостью, шерстью рыжею.

Когда ты желаешь любви ее — и не меньшего. Когда эта тяга способна вас обездвиживать
на доли секунд, чтобы падать потом в объятия, минуя запреты, почти не дыша, и требовать
не мира, не войн — их уже никогда не хватит вам — ее, целиком, как камлающий просит «неба мне!»
за миг перед ливнем, его различая в воздухе. Закинувший голову, руки расставив в стороны,
вбирать от нее всё — от дикой тоски до отдыха…
… показать весь текст …

А теперь выпадает такое лето,
словно это не лето — иная жизнь.

Луч скользит по спине земной, будто лента, — подхвати, на запястие повяжи.
Осознай, что случайно под небом замер — до заката каких-нибудь полчаса.
Ощути, что мы больше не исчезаем — остаемся во взглядах и голосах.
Наши тени легки под небесной тканью. Наши руки сильнее, чем в прошлый раз,
чтоб держать, чтоб держаться за них, пока не отступит навязчивый, вечный страх
быть собой, обещать, ошибиться в чем-то, но зато обрести себя и сложить.
Это лето нас примет, как нареченных,
словно это не лето — иная жизнь.

Эта осень — и нож, и обжиг, святая боль:
закалён и убит в равной степени ей — любя.
Где бы я ни была, я всегда остаюсь с тобой.
Ибо, чёрт возьми, я немыслима без тебя.

Пока ты на ребре и на игре,
весна стреляет пару сигарет
у первых из людей в пустынном парке.
И если он — ни разу не Адам,
слегка небрит, умней не по годам,
она — бесспорно, Ева. В сумке «Паркер» —
записывать любовь свою и страсть,
как вылеплена из его ребра —
от женского простого любопытства.
Какие в нем война и глубина,
себя искать в нем, чтобы точно знать:
а кто кому в кого из них годится.
В любовники ли, в жены и мужья
в какой-нибудь системе бытия,
… показать весь текст …

Пропади оно пропадом: пробки и сквозняки.
Этот вечный мейнстрим, жизнь расписана по часам,
где в любом не касаешься нужной тебе руки, сохраняя внутри разговоры и голоса.

Осень как меланхолия. Каждый твой шаг шуршит, воздух ломким стеклом, стрекозиным сквозным крылом
чуть подернулся дымкой, и, кажется, ни души не встречается больше и встретиться не могло.

Называть твое имя в звенящую пустоту, не хранить поцелуй на обветрившихся губах,
потому что тебя никогда не бывает тут. Никогда. Я стара…
… показать весь текст …

Корона звенела по эшафоту.
Придворные в панике, в хохот — шут.
То присказка, милый. А сказкой — вот он,
я, если изволишь, так посмешу.
Представь себе, жил, адекватен, светел
(что важно в наш сумрачный, в общем, век),
ну, прямо вот рыцарь, и вот он встретил
принцессу — наяду, мечту и свет.
Как встретил — забыл про покой и пищу
(так рвался, романтик, ей угодить).
Принцесса же — прелесть: то ветром свищет,
то, боже помилуй, сычом глядит.
То рыцарь накормлен, допущен близко,
то изгнан н…
… показать весь текст …

как он печатает: «женщина я скучал," — пренебрегающий знаками препинанья, резкий, способный устроить во льдах цунами, чтобы натравливать айсберги на причал
© Sterva

когда он мне пишет «любимая», я не жду уже — до немения в пальцах — вторые сутки.
осень вскрывает, как лезвием, ширь и дурь выжечь ехидство, отбросить характер суки
и замирать в этой нежности, ей одной верить почти что до обморока и спазма.
когда он мне пишет, мне хочется быть шальной,
не выдыхающей воздуха до оргазма.

бежать, как…
… показать весь текст …

и приходят с усмешкой тайны, а уходят с отметкой зверя.
все мы — клинопись, прочитай нас. все мы — игры в «не верю-верю».
все мы очень любви страшимся: вдруг полюбят нас иллюзорных,
нас, придуманных и пушистых, нас, как новые горизонты?
всем хотеть преподать себя же, как урок или словно порку,
но при этом остаться важным, рассказавшимся и бесспорным.
отстраненным и одиноким, но кому-то бесстыже нужным:
кислород с никотином — в легких, лютый жар — в холода снаружи.
неприкаянными в свободе, быть…
… показать весь текст …