Лина Сальникова

В прошлой жизни он был скрипачом. Он смычком выводил закаты. Эта музыка — как плечо, на котором хочется плакать. В ней то Космоса нега, то стон, дрожь волны, синевы Океана. И сходились со всех сторон, чтоб услышать скрипАчевы раны. Неприметен, штрихован в толпе, но лишь дрогнут скрипичные струны — люди верили, как судьбе, его грустным концертам лунным. А когда заходила луна и рассвет разливала по стенам, он цедил бокальчик вина и уставшие гладил вены, он смеялся горько, и день поднимался. Пылало…
… показать весь текст …

… заходишь в комнату, рукава закатываешь,
решимость в голосе, шаг нечеткий.
Так, пропускать бы тебя закатами
сквозь пальцы бусинами от четок,

доставать, как книгу, шуршать страницами
в пижаму вписанной — не одетой.
И читать тебя /пусть им лучше спится/
как свое занеженное — на ночь детям.

Рисовать тебя — до усталых кистей
/холст масштабней, но глубже — лист бумажный/,
применять тебя, словно тест для истин,
примерять тебя полотенцем влажным…
… показать весь текст …

Хочется нежности, только слово —
скальпель да справочник ампутаций.
Мой пациент отбелел, линован,
там, где тебя нарекли скитаться
между строкою моей и сердцем.
Тот, кто привык резать словом, лечит
то, что другим неподвластно средствам…

Нежность в молчании. Слово — резче.

Я, сам собой заучен наизусть,
сегодня сам с собою разлученный.

Я — март, пустивший о весне слезу. Письмо, недосказавшее о чем-то.
Холодный дом, открытое окно, за ним — зимы опущенные плечи.
Действительность, напуганная сном, понявшая, что сон запомнить нечем.
Я — часть себя, не целое — но часть, печальная. Надтреснутая кромка.

И хочется, ища себя, молчать.
Поскольку остальное — слишком громко.

Сердце мое угадало тебя с двух нот,
каждая встреча ему добавляла такт.

И получилась мелодия: море, ночь, паузы, рассыпанные в листах.
Я и пишу о нас так, словно я дышу: море и ветер, волны, песок и ночь.
Музыка, превращенная в белый шум, белый рассвет, глядящийся нам в окно.
Пауза, выдох, пауза, новый вдох. Касание, море, счастливая немота.
Ветреный юг, отогретый во мне восток.
Музыка.
Сердце и сердце.
И такт.
И такт.

а потом всплывает предельно ясно: жизнь — это лабиринт.
гауди с этой вечной мозаикой, сверток пыльных тяжелых карт.
корешок моего блокнота, словно горло, першит от рифм.
я бегу по закладкам пальцами и смотрю в городской закат.

а потом — только те имена и лица, которые очень ждёшь.
временами глаголов не скомканы и во времени не горят.
и закат — акварельный выдох, капли солнца и пальцев дрожь.
ты сидишь, совершенно захвачен миром, на палец мотаешь прядь.

а потом по местам становятся: чашка кофе, часы, любовь.
будто сад разбегавшихся раньше тропок — всего лишь одна тропа.
и в закатное небо через стекло кафе упираясь лбом,
ты смеешься тому, что все было так просто, стирая ладонью пар…

В нас всегда есть голод по чьим-то пустым эфирам,
нестерпимая тяга кому-то однажды сниться.

Мы беспомощны перед целой громадой мира, потому нам так важно остаться в его страницах.
Будь на связи, не исчезай для меня с радаров, подавай мне сигналы, на карте пульсируй точкой.

Друг для друга мы можем стать чем-нибудь легендарным.
Вечной азбукой Морзе свободы и одиночеств

Я забросил о чем-то просить или повторять,
непослушные буквы имени ставить в ряд,
объяснять им разницу, чувствовать холодок,
просыпаться и знать, что никто из них не готов.

Я хочу стать бессмысленно падающим песком, по которому ходят зажмурившись, босиком,
кроной клена, где август свивает своё гнездо — и не думать, к чему любой из них не готов.
Стать бы горной грядой, чередой площадей и дней, наслаждаться, что я абсолютно отныне нем,
наслаждаться, что счастье не стоит теперь трудов — и забыть, почему никто из них не готов.
Нет прекраснее речи, чем полная немота. Гаснут звезды в воде у скалистого края рта.
И пространство зияет божественной пустотой.

Я сказал бы тебе, но ты все ещё не готов.
… показать весь текст …

В сердце города уже цветет весна,
рвется из бетона городского.

Ждать тебя, коснуться — и узнать, как был мир до этого расколот.
Приезжать весенне: длинный шарф, ветер в волосах, летящий пепел.
Поцелуи в шею, солнца шар улицы и лица светом слепит.
Брать ладонь, смеяться, замирать. Взгляд ловить, чтоб снова раствориться.
… Ты бы знал, мой теплый, сколько раз я нас оживляла на страницах.
Выпускала в мир, вдохнув тепло, — и смотрела, как нам вместе просто,
как любовью время расплелось, нитями ложась на перекрестки.
… Ты бы знал, как странно замечать, что любовь смягчает даже имя,
если в нем — надежда и печаль, вера, что никто нас не отнимет
друг у друга. Из толпы людей, в городе твоем, что ноет ново,
просто отведи меня к воде.
… показать весь текст …

Все может быть вероятным в один из дней,
настоянный, летний: чем дольше в нем — тем бездонней.

Когда он не может не думать вдали о ней, когда она хочет ложиться в его ладони.
Когда они оба решают идти на все, считая, что плата оправдана, мир — бездвижен,
и эта любовь обязательно их спасет от страха быть ближе, когда невозможно ближе.
Все может быть вероятным, глотаться, ныть, стать этой реальностью, а не попыткой яви.

Он целует, и руки свободны и так нежны,
что ей просто, как крылья, навстречу свои расправить.