Лина Сальникова

Солнце на бабушкиных ладонях, солнечный запах в ее морщинах.
Годы, древесные кольца жизней пахнут весной и немного скорбью.

Бабушка, в прятки: в огромном сердце своем, пожалуйста, отыщи нас, и в наших, детских, не потеряйся — ведь взрослые это зовут любовью?
Бабушка, нет, это я не плачу, я выросла сильной, большой и смелой. Я помню, что солнце в твоих ладонях блестит на линиях по-другому.
В этой весне слишком много смерти, но память сердца, но память тела делают наше светлей и ярче, не позволяя…
… показать весь текст …

У января привычка затихать. Настенные часы молчат весь день, и нет ни слов, ни мыслей, ни людей — ни в памяти, ни в жизни, ни в стихах. Так начинает новая глава писать себя с большого ничего, чтобы вернуть сначала Рождество, а после — дать нам вновь существовать. И первый лист пока остался бел, и буквы не касаются страниц. Воскреснут все, кто остается с ним: январь — дорога от себя к себе.
Вот год заходит в новую петлю, так тихо, что немного страшно жить.
До Рождества листов не ворошить — искать себя и заново сложить.

Я мало что настолько же люблю.

Время горячего — сердца или глинтвейна,
тёплого, влажного шёпота меж лопаток.

Мы могли стать героями книги, прожить мгновенно, мы могли спать спокойно, поскольку не виноваты.
Простучав эту жизнь каблуками о мрамор лестниц или пальцами, как на печатной машинке старой,
мы могли бы очнуться однажды на мокрой летней нашей общей веранде клубящимся чайным паром.
Виноградной лозой. Кем угодно и чем угодно. Преломлять, как две призмы, друг в друге любовь на блики.

Завтра утром наш город проснётся от нас свободным.

К сожалению, это значит совсем безликим.

Вот идёт предрешенность, в молчание плавит золото.
Год назад мы столкнулись практически в невесомости, городской суете, в перекрёстке от общей памяти. Дочертили друг другу крылья, чтоб вновь расправить их. Часовые дождя небо лили весной на голову — разлетались по улице капли, плащи и голуби. Расходились попутчики, тропки, часы и мнения — невесомость хранила нас в первом прикосновении. Год назад мы столкнулись при уличном наводнении, в каждой ломаной линии — наши сердцебиения.

Мое золото, ты стал главным моим молчанием.
Предрешенностью встречи, загаданной на прощание.

24.02.18

Север близко, с тобой недолго танцует лето —
пара слов, запятая, последний его созыв.

Никогда не дразни того, что идёт по следу, ведь оно неизбежно сильнее тебя в разы.
Бросил кости — и жди, как судьба отзовётся хрустом, на холодной земле ни пещеры, ни даже рва.
Север слишком легко вычисляет слепцов и трусов, чтобы кто-то из них дольше должного выживал.
Кости катятся, на краю замирает лето, холод Севера обрывает звено цепи.
Очень скоро ты встретишься с тем, что идёт по следу.

Очень скоро.

Скорей, чем думал.

Не оступись.

То у меня агония, то тоска.
То я с собой соглашаюсь, то снова спорю.

Но неизменно в причудливость траекторий опять возвращаюсь, чтоб вечно тебя искать.
Город становится шахматною доской, белые делают шаг, ожидают черных…
О чем-то молчится и думается о чем-то, будто бы кто-то подталкивает рукой
стремиться вперед, просчитывать каждый ход, смотреть на часы, затихать и не суетиться.
Держаться, удерживать, складывать по частицам расчерченный мир, не веря, что есть плохой
финал для кого-то из двух, значит — для двоих. Ведь мы с тобой невозможно теперь похожи —
под краской и лаком дерево белокоже, на дереве — одинаковые слои.
Нежности, радости, страха не обрести, печали, усталости, веры, что станешь нужным.
В белый и черный раскрашенные снаружи, мы подчиняемся правилам и пути.
И я возвращаюсь, чтоб снова тебя искать, чтоб объяснить, насколько ты стал мне важен…<
… показать весь текст …

Я книга, которую нежно переплели,
в которую строки тиснили
легко и ровно, чтоб ты открывал меня снова,
учил и длил пометки своих карандашных татуировок.
Чтоб ты замирал, не дыша надо мной, клонил задумчиво
голову, мною лечил усталость,
и в гладкости полупрозрачных моих страниц
почти что на ощупь, руками любовь читалась.
Ты мной отражен, воссоздан и восполним,
целуя меня в переплет позвоночных бусин…
Я — женщина… Самая
чувственная из книг.
Касайся меня и сбудься.

Мы мельчаем, когда не рождаем счастья.
Костенеем, когда отвыкаем слышать.

Вот — дорога твоя: ты проходишь часто по маршруту знакомому, если вышел
по делам с опозданием, в полвосьмого. Что ты можешь сказать о дороге утром? -
Ощущаешь ли ты: аромат еловый слился с ветром, пронизанным перламутром
восходящих лучей, замерев у ног, и — очень тихо, нетронуто, первозданно…
Если б чудом каким-то увидеть смог ты, как восход отражается в стеклах зданий,
поднимается, ширится и желтеет, словно гордый цветок распустился в поле… -

Мы не видим, поскольку мы не хотели
видеть — красочно. Только по нашей воле
мир становится чище, нежней, на части не разобран, способен на обоюдность.
… показать весь текст …

Она тихая, словно сумерки, а душа ее ярко-белая.
Говорю: ты знаешь, какая ты, ты ведь видишь, что ты — волшебница?
А она по рояльным клавишам перебором ведёт несмелое,
и такая творится музыка, словно клавиши с миром шепчутся.
Говорю ей, смотри, какая ты — пальцы тёплые, сердце чуткое.
И смущение в ней так искренне, словно утро стыдится выглянуть.
Под рукой расцветают клавиши предрассветными незабудками —
распахнулись, вдохнули, замерли, свои крылья изящно выгнули.
Молча слушает, улыбается, если музыка возникает в ней,
и легко повторяют клавиши то, что жизнь по секрету спела ей.
И пока я ей зачарованно повторяю: смотри, какая ты,
незабудки склоняют венчики — как душа ее, ярко-белые.

17.06.19

Добрый друг, снова осень твоя хандрит —
на погоду, а может быть — перелом.

Мы так долго держали ее внутри, так давно в ней смешались добро и зло,
что теперь стало ясно — виновных нет. Каждый равно в ней был и чужой, и свой.
Первых мир обратит в прошлогодний снег, а вторые расскажут, что ты живой.
Здесь хандра, милый друг, превращает нас в имена, лимбы памяти и труху.
Но она для сравнения нам дана тем, кто встречи рисует всем наверху.
Если кто-то без памяти в нас влюблен, то бесстрашие стоит полынных правд —
только он этой горечью сколет лед и откроет нам сердце для новых ран.
Если кто-то пустой — этот лед звенит, и никак его больше не расколоть:
ни словами, ни солнце загнав в зенит, ни заставив испытывать стыд и злость.
Кто-то там, наверху до того умен, что хандру как лекарство всем нам привил.
… показать весь текст …