Я устала крутить свой квадратный глобус
Всё вокруг да вокруг неподвижной оси.
Накрывают безумием Деймос, Фобос,
В голове ворох мыслей. О чем не спроси —
Всё ушло. Полиняло и выцвело временем:
Даже музыка редко когда всколыхнет.
Без вина уносили Стинг и Эминем,
А сейчас и Нирвана уже не прёт.
Я не помню тех лиц, с кем парила всех выше,
Я не помню тех дней, где случалось начать,
Как легко недослышанное услышать,
Как легко об услышанном промолчать
Он пил из лужи её губ необходимость.
Давно иссохшая душа просила: — Дай.
Нырял на дно, туда где тьма не вывозилась.
Искал хоть что-то, что похоже на алтарь.
Она была ему не морем, просто влагой.
Зато в достатке, пусть не вышло с чистотой.
Не надо гнаться, что есть силы, можно шагом.
И притвориться на всю жизнь, что ты слепой.
Закрыв глаза, дорисовать тепло ладоней,
Уютный дом, без скрипа жалости кровать.
И жить на улице любви односторонней.
Хотя, наверное, не жить, а выживать.
А он какой-то был простой, не замороченный:
Работа дом, на пару с псом кефир просроченный,
Колечко дыма в потолок — забавы детские,
Журнальный столик, молоток, орехи грецкие…
Он и не знал, что будет так, но вот свалилось вдруг —
Глазищи хитрые, заноза, хрупкость детских рук.
Засела где-то под ребром, попробуй вынь теперь…
А он всю жизнь её не ждал, держал закрытой дверь.
Она сносила всё с петель, зараза рыжая!
Такая терпкая, пьянящая, бесстыжая…
Прошла по комнатам, как недоразумение,
Сорвав с орбит, не дожидаясь приглашения.
Втирая пальцами в себя живую грешную,
Уничтожал с неё губами тьму кромешную…
Это не правильно: я не должна быть сильной,
Жёстко, расчётливо всматриваться в штрихи,
Их прорисовывать белым, ручкой чернильной,
Помнить о прожитом, не совершать грехи.
Я не должна этот мир понимать вербально,
Пряча эмоции в ими набитый шкаф,
Задним числом поумнеть — это не нормально,
Пользоваться четырьмя из семи октав.
Мне бы совсем немного от милых и слабых,
Кем-то всегда закрытых большой спиной,
Забыть однажды о звании сильной бабы,
Самодостаточной женщины… битой судьбой.
Здесь, где инкогнито бродит так много теней,
Всё — не о ней,
Прет из щелей
Мыслям её непонятная коллаборация:
Сотни отлайканных фото и тысяча дней —
От них не теплей,
Сколько не грей —
Место любви занимает инет-мастурбация…
Тест. Кажется, Сонди размажет сейчас по шкале,
Влип на ноле.
Диагноз нелеп:
Лёгкая форма? Дуальность? Потеря сознания?
Может, привыкнет к заслуженной похвале?
Шепчет дождиком ночь. За спиной у весны
Снова спряталась женщина, нет, не от страха:
От своей загулявшей по жизни мечты,
Что давно не журавль, а глупая птаха.
Вот ещё один день, Слава Богу, прошел.
Слава богу — он был и дай бог, не последний…
Она в тысячный раз скажет: Все хорошо,
Снимет маски и сложит в сундук многолетний.
Взглядом в зеркало снова себя пригвоздив,
Растирая остатки побитого грима,
Будет строить гримасы — а-ля позитив:
Ей к лицу жизнерадостная пантомима.
А чуда не будет…
Не будет восторженных строчек,
Не будет услышанных ваших «давай без надрыва».
Не дам. Не смогу. Я ещё не готова на прочерк,
И я не готова молчать до хрипящего срыва.
Вот это всё то, что внутри, — Оно очень живое,
Такое как есть, без натянутых праздничных ликов.
Такое большое… такое безумно большое,
Что в нём уживаются мудрость и горсточка бзиков.
-Опять о себе?
-А о ком? мы знакомы недавно,
До этого я для себя рассыпалась ролями,
Не тащись за мной громко шаркая
Не маячь где-то там впереди
Не такая уж я и жалкая
Подзаштопанная в груди
Заколоченная под ребрами
На коленях тройной нарост
Да и мысли всё чаще добрые
И не рвётся душа в разнос
Коротать бы у тихой гавани
Свою осень, но чаек крик
Вырывает из мыслеплаваний
Нежно руки за дробовик…
Засмотрелась на птиц падение
Грудки белые, красным дырочки,
Эпиграф
Человеческая память слишком коротка, чтобы это помнить. Так уж вышло, что после войны эти скромные труженицы были незаслуженно забыты. Про банно-прачечные комбинаты нет ни фильмов, ни книг. А ведь трудившиеся в них женщины вслед за солдатами прошли весь путь до Берлина. Стирая, стирая и стирая. И в следующий раз, прочитав, что перед смертью хорошо бы надеть чистую рубаху, вспомните, откуда взялась эта рубаха.
Километры кровавых бинтов за плечами,
Руки съедены щелоком до локтей,
И запутались дни вперемешку с ночами,
Только память в награду оставлена ей.
Запах крови, гниющего тела и смрада
Стал привычен — не кружит давно и не рвёт.
Незаметный солдат на посту из отряда
Банно-прачечной армии «Бабы, вперёд!»
Замочить в керосине, чтоб выжгло все гниды.
«Осторожнее, девоньки, и не курить…
Не пришло ваше времечко для панихиды,
Надо, милые, надо ещё послужить!»
А путь к себе был долог и тернист
То колесо скрипело пятое в телеге
То встретится влюбленный экзорцист
И выставив моих чертей на бреге
Подобно пушкинским как жар богатырям
Им ужаснётся и сбежит трусливо
То я опять маршрутом«к фонарям»
Вышагиваю с мордою счастливой
Нарисовав на карте жирный крест
Как ориентир финального аккорда…
Я отменила праздничный заезд…
Я поброжу ещё… терпи уж,морда…
Вы б меня научили как жить не всерьёз,
Как не впитывать кожей, не видеть глазами
Не показывать всем коченеющих слёз,
Увлекаться совсем не такими стихами
Быть доступней на вход для чужих и своих,
Чтобы выход всегда без сцепления с нервом.
Без разрухи и засухи и никаких
Пьедесталов «для лучшего», шоу на «первом»
Научите скользить по себе без потерь,
Только тонкими пальцами без погружений
Находить без сомнения нужную дверь,
Не бояться своих кардинальных решений
С утра дождило, к ночи снова замело,
Протяжность сумерек вливается подкожно,
Дремотной дымкой занавешено окно,
Грустит ноябрь, не пряча слез неосторожных.
Прошепчут шорохи под шелковым шнуром
Ночных гардин мотив французского шансона,
Вернутся мысли в запоздало-кружевном,
Тихонько выдохнут печаль с плаксивым стоном.
В уснувшей комнате рассеет тёплый свет
Подзадержавшуюся в ней немую сцену…
Всё в жизни вовремя, на всё есть свой ответ,
И ночь, и осень, и «н'экзисте па» Дассена.
Растворю эту ночь в мутных гранях стакана,
Буду жадно глотать отраженье луны,
А внутри пустота, как зрачок наркомана,
С утомительной нотой мужской новизны.
Не пытайтесь сдирать мою кожу кусками,
Вам предложен был выбор, и, выбрав меня,
Вы легко свою жизнь под откосы пускали,
Ускоряя пришествие Судного дня.
Завтра новый жених попадёт в паутину,
Вновь надену видавшую виды фату,
Обнажу в декольте черноты сердцевину
И приклею улыбку, сглотнув тошноту.