Не тащись за мной громко шаркая
Не маячь где-то там впереди
Не такая уж я и жалкая
Подзаштопанная в груди
Заколоченная под ребрами
На коленях тройной нарост
Да и мысли всё чаще добрые
И не рвётся душа в разнос
Коротать бы у тихой гавани
Свою осень, но чаек крик
Вырывает из мыслеплаваний
Нежно руки за дробовик…
Засмотрелась на птиц падение
Грудки белые, красным дырочки,
Эпиграф
Человеческая память слишком коротка, чтобы это помнить. Так уж вышло, что после войны эти скромные труженицы были незаслуженно забыты. Про банно-прачечные комбинаты нет ни фильмов, ни книг. А ведь трудившиеся в них женщины вслед за солдатами прошли весь путь до Берлина. Стирая, стирая и стирая. И в следующий раз, прочитав, что перед смертью хорошо бы надеть чистую рубаху, вспомните, откуда взялась эта рубаха.
Километры кровавых бинтов за плечами,
Руки съедены щелоком до локтей,
И запутались дни вперемешку с ночами,
Только память в награду оставлена ей.
Запах крови, гниющего тела и смрада
Стал привычен — не кружит давно и не рвёт.
Незаметный солдат на посту из отряда
Банно-прачечной армии «Бабы, вперёд!»
Замочить в керосине, чтоб выжгло все гниды.
«Осторожнее, девоньки, и не курить…
Не пришло ваше времечко для панихиды,
Надо, милые, надо ещё послужить!»
А путь к себе был долог и тернист
То колесо скрипело пятое в телеге
То встретится влюбленный экзорцист
И выставив моих чертей на бреге
Подобно пушкинским как жар богатырям
Им ужаснётся и сбежит трусливо
То я опять маршрутом«к фонарям»
Вышагиваю с мордою счастливой
Нарисовав на карте жирный крест
Как ориентир финального аккорда…
Я отменила праздничный заезд…
Я поброжу ещё… терпи уж,морда…
Вы б меня научили как жить не всерьёз,
Как не впитывать кожей, не видеть глазами
Не показывать всем коченеющих слёз,
Увлекаться совсем не такими стихами
Быть доступней на вход для чужих и своих,
Чтобы выход всегда без сцепления с нервом.
Без разрухи и засухи и никаких
Пьедесталов «для лучшего», шоу на «первом»
Научите скользить по себе без потерь,
Только тонкими пальцами без погружений
Находить без сомнения нужную дверь,
Не бояться своих кардинальных решений
С утра дождило, к ночи снова замело,
Протяжность сумерек вливается подкожно,
Дремотной дымкой занавешено окно,
Грустит ноябрь, не пряча слез неосторожных.
Прошепчут шорохи под шелковым шнуром
Ночных гардин мотив французского шансона,
Вернутся мысли в запоздало-кружевном,
Тихонько выдохнут печаль с плаксивым стоном.
В уснувшей комнате рассеет тёплый свет
Подзадержавшуюся в ней немую сцену…
Всё в жизни вовремя, на всё есть свой ответ,
И ночь, и осень, и «н'экзисте па» Дассена.
Растворю эту ночь в мутных гранях стакана,
Буду жадно глотать отраженье луны,
А внутри пустота, как зрачок наркомана,
С утомительной нотой мужской новизны.
Не пытайтесь сдирать мою кожу кусками,
Вам предложен был выбор, и, выбрав меня,
Вы легко свою жизнь под откосы пускали,
Ускоряя пришествие Судного дня.
Завтра новый жених попадёт в паутину,
Вновь надену видавшую виды фату,
Обнажу в декольте черноты сердцевину
И приклею улыбку, сглотнув тошноту.