Кот Басё Светлана Лаврентьева

.
Вот черная кошка и белый кот, они по дороге идут вперед, и Ты между ними разметкой лег, чтоб не сплелись пути. У них, у кошачьих, хвосты трубой, они довольны вполне собой, идут, мурлыкая над Тобой, Ты их, дураков, прости. Им вместе еще и полвека нет, им кто-то придумал такой завет, чтоб черный на белом остался след и рядом — наоборот, они не знают, что это Ты, смешные, шелковые коты, по девять жизней им на хвосты и сала на бутерброд. Они несут на усах весну, они другим не дают уснуть, они запомнили наизусть свой каждый неверный шаг, у них глаза из живых лучей, вот кошка ничья, да и кот ничей… Храни их, Боже, от лихачей, охотников и собак.

Ты не прав, мой друг, говоря о том, что я стала камнем, свинцом и льдом, что все крепче яд и острее жало. Просто я так долго двоих держала, что одна выдерживаю с трудом. В стае хищных птиц, раздраженных ос, я чужая особь, немой вопрос, головные боли седых ученых. И тебе не велено знать, о чем я научилась думать, пока ты рос. Это шутки гормонов и позвонков, кто-то взял свой метр — и был таков, кто-то больно тянется дюйм за дюймом. Так в пустыне верблюд переходит дюны, но оазис по-прежнему далеко…
… показать весь текст …

Бывают такие дни — медленные. Дел в них может быть много, и беготни, и забот, но общее ощущение — время идёт очень медленно. Тянется. Думает. Готовится к чему-то, что нам пока не увидеть. В такие дни хорошо ждать.
И мы ждём…

Я каждый день размышляю — что будет, если я устану рассказывать истории, а вам надоест их читать? Неужели все общее, что у нас есть, — это несколько страниц текста?

Мне хочется верить в чудо, в сверхсмысл, в потомков, которые однажды скажут: это было настоящее волшебство. Хочется неслучайной сопричастности, совпадений, предначертанных встреч, удивительных поворотов общего сюжета.

А потом я дописываю письмо и иду в магазин — покупать куриную грудь. И еще лук и морковку. Потому что суп, дом, дет…
… показать весь текст …

..
На Балтике антракт — безвременье, покой,
октябрьская тишь, святое межсезонье.
Бросай себя в песок да гладь волну рукой
и прячься янтарем в сосновый старый сонник.

Среди его страниц — смолистых и сухих —
уже который век укрыты от забвенья
приснившиеся нам и музыка, и стих,
и неслучайных встреч серебряные звенья.

Среди его страниц мне тихо и светло,
и нет иного дня, чем этот, невесомый.
И море, как слюда, и небо, как стекло,
… показать весь текст …

Говорят /но еще не точно/, что никто не уйдет живым. Все заканчивается точкой, как отверстием пулевым. Смотришь — край обожженный алым обведен, в глубине листа отпечатками пальцев стала наша общая пустота. Будет следствие под предлогом — заключив составной союз, я успею сказать о многом, но не выдать, чего боюсь. Разгадают и шифр, и почерк, письма выправят под стеклом. А боюсь я не этих точек, а написанных прежде слов. Безоружными /суть — простыми/, слишком смертными /бог с тобой/, если выстрелить — кто остынет первым, выдержав эту боль? Все свободны, никто не пленник, участь избранная легка. Наказанье за преступленье — отлучение от курка.

Но ирония в том, что прочно слиты, связаны — держат швы.

За поля, за черту, за строчку ни один не уйдет живым.

Ну давай соберем этот год по кубикам — в пирамиду потребностей и потерь. Понимаем, что счастье никто не купит, но все равно продолжаем его хотеть. Прозреваем, утрачиваем иллюзии, постигаем истину день за днем. Счастье очень опасное, я боюсь его. Если ты не о счастье, то я — о нем. Нам бы стать другими — спокойней, проще ли, не горели б в памяти до сих пор крепкий кофе, мороз, суета на площади, эскалатор, поезд, аэропорт. Нам бы стать другими — каких невидимо, совпадать, не думать, чеканить шаг. Но Господь снимает такое видео, что никто не хочет ему мешать. Треугольник вписан в окружность намертво, золотое сечение — как печать. Кто-то мудрый отчаянно спорит с нами, и ты не знаешь, что ему отвечать. Все стоит на крохотном основании — нулевой километр, земля, кружись.

Этот год меняет свое название, мы хотели про счастье, а он — про жизнь.

Все меньше шансов объясниться, все меньше шансов объяснить. Мне снится будущее, снится и наполняет наши дни. Сбывается неумолимо, сверяясь с древним чертежом. Я строю мир, и он — не мирный, поскольку мною заражён. Мои смешные идеалы, моих пророчеств тишина. Я никогда не уставала, но все сбылось, и я — должна. Со мною станется и станет лишь то, в чем есть земная соль. Я архитектор вечных зданий без электронных адресов.
Я вижу все, и больше нечем спастись от этой пустоты. Атлант не расправляет плечи, источник не даёт воды. Но даже с крыши небоскреба, антенной вытянувшись вверх, я помню, как мы знали оба о том, что мы — одни из тех. Одни из тех, в ком древней раной, привычным смыслам вопреки, горела страсть к великим,
странным,
непроживаемым
Другим.

У хранителя времени есть право на третий день. Он зовёт к себе взрослых, отпускает — уже детей, выходит к реке, достаёт калимбу или варган, и смотрит, смотрит, как расходятся берега. Смотрит, как лица меняются, стирается боль и быль, как любовные лодки бесстрашно обходят быт, как любая правда становится искренней и простой, как у прайда волосы выгорают в медный и золотой. У хранителя времени есть право молчать о том, как ищут пристанища, но обретают дом, как сидят за чаем, рассказывая без слов, как белые чайки восток распарывают крылом. Исцелённые покидают палату весов и мер. У хранителя времени только неслучайное на уме. Каждому чаду по счастью — пусть прячут сокровища в кулачке: куриный божок, деревянная бусина на шнурке.

У хранителя времени вселенная в рюкзаке.

На речке Волхов сахар колотый белеет храмами в воде. Господь склоняет к чаше голову — он за зиму устал седеть: все было белое да тихое, безтравье — чаю не достать. Господь зажмурится — и стих его лучом польется из креста. За чаем разговоров хочется, такая теплота кругом. В сенях большие дети топчутся — она в платке, он босиком, лицо хозяина знакомое, пар остывающей воды.
С ним разговаривает колокол, она расчесывает дым. Белеет сахар, пахнет травами, господня ложечка звенит. Большие дети шли за правдами, но эта правда не винит, не тянет ноша, нет испуга и за проказы не журят. Господь идет на луг — распутывать веселых глупых жеребят.
С ним разговаривает колокол, она расчесывает дым.
На речке Волхов сахар колотый.
Отец, и сын, и дух.
И ты.