Кот Басё Светлана Лаврентьева

Я спрашиваю себя: куда я пойду дальше? Что возьму с собой, а что оставлю времени? Теперь, когда можно выбирать, когда есть фундамент, на котором удобно и комфортно закрепиться, чего я хочу? И глядя в иллюминатор на огни ночных городов далеко внизу, я понимаю, что хочу все того же, что и 6 и 16 лет назад — бесконечной дороги с любимыми людьми, секса во всех смыслах этого слова — с человеком и текстом, с энергией и вселенной, и творчества, всеобъемлющего состояния демиурга, когда ты творишь новые…
… показать весь текст …

…и бездна пролегла от правого до левого крыла!
Марина Цветаева

***
Она говорила, шепча над живым огнем,
что каждый заплатит… Но разве важна цена,
когда предвкушаешь спасение от нее —
от боли, которая спазмами сводит нас
в единое целое… Дай мне узнать, прошу,
грядущий покой, в котором любить — легко…
И был ее шепот тревожным, как белый шум,
сквозь время текло кипящее молоко.
Она говорила, что каждый заплатит… Снег
стучал по стеклу, года на часы дробя…
… показать весь текст …

Сусанна видит женщину в окне. Сусанна думает: «Она пришла ко мне за древней тайной, колдовским законом». Традиция все знать о незнакомых Сусанной соблюдается вполне. Взгляд женщины — бездонные стихи, ночная яшма, темный малахит, огни болот и сумерки лесные, серебряные кольца и резные браслеты из рябины и ольхи.

Она пришла, легка ее рука. Сусанна достает из сундука сокровища неведомого мира. И ткань, и кость, и дерево, и мирра, хрусталь воды и золото песка. Но женщина глядит во тьму веков, ни же…
… показать весь текст …

А теперь послушай. Я тебе говорю.
У нее будет комната — та, что окном на юг.
Будет письменный стол, в бокале холодный брют.
Будет пара любимых брюк.

Будет платье в шкафу — брюссельские кружева,
в этом платье по телу пальцами вышивать…
В этом платье она чужая, она жена.
А без платья она жива.

У нее будут дети и кошки, стихи и сон,
у нее будет море с утра и на коже соль,
каждый шаг ее будет спокоен и так весом,
словно стоит еще двухсот.
… показать весь текст …

как мучительно сходят с ума — нам известно давно, как в него возвращаются — этому нас не научат… это был невозможный — и все-таки выпавший случай — нам друг друга найти среди кадров немого кино, нас позвали в игру — и мы приняли это, как дар, символ нового времени, нежное кровосмешенье… я давно не прошу у тебя на любовь разрешенья, но и права не помнить тебе не верну никогда. я умею молчать обо всем, что ты мне говоришь, я умею писать обо всем, что ты мне не расскажешь, каждый день, как открытка…
… показать весь текст …

На твоей груди и рука Мирьям, и привычный крест обретают вес, через час десятое сентября станет просто листьями на траве, через час число потеряет чин, отпусти его, обойдись без жертв. Почему-то я знаю, как ты молчишь от усталости, стоя на рубеже. Все сжимается — время, пространство, текст, как пружина внутри — напряженный звук. И знакомые звезды уже не те, и пророчества видятся наяву. Слово тонкое, нервное, как струна, отзывается эхом и ждет ответ. Все изменится, время подходит к нам, что-то пишет листьями на траве. И рука Мирьям, и скрипичный крест, и ключичный мост от плеча к плечу — все иначе видится в сентябре через призму моих обостренных чувств.

Доктор, тушите свет, мне мешает ваш синий шарф. В ваших стальных глазах отражается этот шелк. Доктор, мне хуже всех, у меня умерла душа, я искал для неё любовь, но все ещё не нашёл. Каждый болен бедой, у каждого свой режим. К вам приходят спастись сотни таких, как я. Выгорает самая суть, осыпается пеплом жизнь. Как оставаться здесь бесстрастным среди огня? Люди приходят к вам, после — выходят вон. Держат себя в руках, делают важный вид. Один услышит стихи, другой — колокольный звон. Вы знаете, что любовь замешана на крови? Боимся менять себя, умеем менять других. Когда умирает душа, к телу зовем врача. Очередь в кабинет. Господи, помоги.

Доктор, тушите свет. Давайте уже молчать.

В кондитерскую «Вольф и Беранже» перед дуэлью не идём уже — что отмечать, раз смерть не знает меры? Пересекаем речку, едем в лес, мы исчерпали свой лимит чудес и выбрали дежурить у барьера. Придворные паяцы и шуты, простреленные метко животы, друзья, жена, моченая морошка — мы взяли от поэтов не стихи, а химию притягивать плохих героев. И безумия немножко. Но с каждым поколением запал теряет смысл, веру и накал, и подвиг превращается в попытку. Сгореть в расцвете — избранный сюжет, сначала сгинут Вольф и Беранже, а после мы.
Но в этом нет убытка.

…я хочу ее нервной, читающей между строчек, одичавшей от одиночеств, сукой…

Рыжей. Неласковой. Ласковой. Осторожной. С крыши на крышу карабкаться с ней и прыгать, говорить с ней звериным рыком, змеиной кожей по телу ее струиться, переливаясь, и брать ее, не касаясь, и трогать криком влажные легкие…

Сегодня она
живет на окраине города, в самом центре безмолвия, все бесценней сейчас для нее слова… за каждое — целовать, за каждое отдавать или отдаваться, ей тридцать четыре… двадцать… семнадцать часов до встречи со мной. Она загадана, решена и вписана мной в словесную ДНК. Я жду ее, а пока…

…пока происходит то, что всегда идет
перед началом нового. Постепенно
расходятся эти стены,
ломая лед,
лужи собравший за ночь под хрупкий купол.
Пока признаваться глупо.
… показать весь текст …

Play
Мне нравится водить тебя по краю,
Интуитивно чувствуя твое
Влечение… Ты видишь, я играю.
Нет, мы играем. Главное, вдвоем.
И каждый знает правила, и знает,
Какой ценой оплачен этот грех.
А тот, кто думал, что играет с нами…

Блажен, кто верует.

Но только не в игре.

Партия. Сыграем?..
Азартный бес. Начало партии
Что ты на кон поставишь? Я обожаю тайны.
А у твоих загадок — терпкий фруктовый вкус.
Ты принимаешь вызов, брошеный мной случайно
и за его случайность я уж не поручусь —
где-то бродили токи в этом весеннем сплине,
кто-то, разрядом, джина вызвал из лампы — в шар.
Сколько их — тонких, острых — воображаемых линий
(пересчитай их, детка, это — тебе решать)
сходятся в этой точке? Фора тебе, малышка —
шар тебя ждёт, подставлен. Бей его от бортА.
Ты загоняе…
… показать весь текст …

Граммар-наци из принципа строят из ретроспекций обособленный ряд простых речевых конструкций. Если город — блюдо, то в нем не хватает специй, уезжай быстрее, не торопись вернуться. Так устроена матрица — выйди и разбирайся с тем, что будешь делать с каждым свободным часом. У судьбы на счастье нынче такие прайсы, что все меньше наблюдается сопричастных.

Пресный город, оседающий спазмом в легких, не приучен к слову, от этого безобразен. В объективе времени не поддавайся пленке, овладей интонацией всех бессоюзных связей.

Где бы вечность нас сегодня не укрывала: самолеты, отели, махровые полотенца, —

выживут

любовники,

маргиналы,

демиурги своих сюжетов,
… показать весь текст …

Вбили гвоздь — то ли в темечко времени, то ли в крышку, тишина такая, что впору сойти с ума. Столько долгих дней о нас ничего не слышно, что невольно это учишься принимать. Наше вечное «надо» становится общим «недо», превращается в злую шутку любой сигнал. Начинаешь письмо, не ждешь на него ответа или вовсе не пытаешься начинать. Соблюдаешь законы, путаешь ежедневно драгоценный божий дар и насущный хлеб. Мы не то чтобы решили Его разгневать, просто не храним небесного на земле.
_________________________________________________________
Взять бы вышитый зеленью пояс лугов альпийских, оплести им твои запястья — цветы и снег. На такой высоте заветные звезды близко, а дорог, за которые держимся, больше нет. Дать всему имена, не противясь великой силе, у огня по ночам молчать, открывать вино.
Уходи со мной в горы — заниматься любовью или создавать друг друга.
Что, в общем-то, суть одно.

Так искрит, что взгляд переходит в звук, слышно воздух, дрожащий в тени ресниц, я живу совпаденьями, я живу тем, что каждую ночь происходит с ним. Я смотрю, как меняется кровь и плоть, как становится быстрым неспешный шаг, я в себя принимаю его тепло, я учу его двигаться и дышать. Он глубокое русло, а я вода, что проходит, соприкасаясь с дном, совпадая с ним на пути туда, где иные думают об ином.

Над течением дни переходят в дым, поднимаются в небо и в нем плывут, и беснуется солнце, и гладь воды так искрит, что взгляд переходит в звук.

© Кот Басё

Вагон идёт над линией воды. Машина едет в сумрачных лесах. Из точки, А плывет табачный дым, из точки Б ведут ее следы — дано, найти, послушай, дай списать. Учитель снова встал не с той ноги — понять не может, кто он и куда. Неси тетрадь да вспомнить помоги. Гипотеза, гипотенуза, гипс. Не катит катет, так и передай. Вагон идёт, в вагоне звон монет. Машина едет — где, откуда, с кем? Решай хоть до утра — ответа нет. Родителей на стол, дневник ко мне, дежурный ангел, выходи к доске. А в сущности, такая ерунда — две линии, вершина, угол, гол. Машина едет — с кем, зачем, куда? Зачеркиваем нет и пишем да.
Я делал так однажды, помогло.

Ни лампы, уходящие в тоннель,
ни рельсы, проведённые во тьму,
ни чёрные подтеки на стене,
густая кровь мальчишек на стене,
ведущих поезд в стену — на стене,
ничто не подчиняется ему.
Колонны, люди, лестницы — ведро
перевернулось, куполом накрыв,
господь играл в песочнице, но кровь,
господь копал, порезался — и кровь,
господь упал — спустись к нему в метро,
поглубже в рану, в самое нутро,
в его незаживающий нарыв.
Увидишь: макрофаги едут вверх,
… показать весь текст …

Свинцовое море, военное время, знакомое имя. Сквозь выстрелы — голос, твоя похоронка, медаль за отвагу. Я больше не спорю, стреляя в упор и сражаясь с другими. Свеча догорает, бумага не терпит, я доктор Живаго. Мы белая гвардия: сын офицера, жеманные дамы, и музыка, музыка, если бы вычислить, кто настоящий. Я очень люблю тебя, правда? Конечно же да, но, есть стол и стаканы, мой мальчик, баржа и смотрящий. Свинцовое море, предсердие, самая сущность. Мои корабли нарисованы школьником в клетках. Стреляет мой сын, стреляет по взрослым, плывущим из лета господнего в чье-то нездешнее лето. Над домом ни облака, ни долгожданного снега. Смеяться, но смех получается красным и диким. А где капитан? Сказали, что ночью уехал.

Когда они будут за дверью, прошу, не иди к ним.

Мы держимся, чтоб вслух произнести: прости, реальность, прошлое, прости, вас больше никогда не существует. Приходит север, расстановка сил — заливы, сосны, в сумерках висит луна и смотрит на меня живую. Вокруг все камень — мрамор и гранит, и этот камень больше говорит, чем сотни ртов, оставленных на откуп пустым словам /в которых правды нет/, чужим местам /останься, сдай билет, иди к воде — волна, весло и лодка/. Вокруг все путь, и в нем все больше нас, мы держимся — рассудка, платных трасс, приличий, смысла, правил, обещаний. Но что мы сможем небу рассказать, когда придёт пора смотреть в глаза, когда на выход позовут с вещами? Что мы успеем, Свет мой, что спасём? Ответ, который не произнесен, где ты живой, и я с тобой — живая.
Нас снова настигают города — вчера, сегодня, завтра, никогда.
Над головой проходят провода, как рельсы для небесного трамвая.

И долгий вечер, и Кир-рояль, и космос в проемах стен. Я знаю Ведьму, ее печаль рассказана в красоте, она вплетает холодный свет в послушные ткани букв, ее браслеты который век предсказывают судьбу. Мы все останемся в дураках, нарушив извечный ритм. А Ведьма держит пустой бокал и говорит: «Смотри. Вот был тебе уготован град, и утро, и человек. И если ты повернешь назад — утонешь в густой траве. Вот был тебе уготован дом и карта других дорог. Ты столько лет потеряла до, что после выходит срок». Но…
… показать весь текст …

Под окнами сбербанк, кабак, травмпункт — осмыслить все и выбирать свой путь, не в каждый двор возможно повернуть — решетки закрывают перспективы. Но есть иные правила игры, мосты, кресты, многоуголье крыш. Как водится: чем выше ты сидишь, тем больше шансов и сильнее стимул. Вот я сижу на пятом, по уму мне выше забираться ни к чему, в окне деревья, сумерки и муть, но есть чердак и сорванные петли. И спорь не спорь, а город говорит, что лучший вид всегда с заливом слит, и все, что важным кажется с…
… показать весь текст …