Кот Басё Светлана Лаврентьева

В карельских болотах, в рассветной росе, олени сейчас переходят шоссе — мохнатые темные горы. Пожалуйста, сбрасывай скорость. Два наших оленя, в которых живут и духи веков, и фантомы минут, и бубнов протяжные песни — ступени невидимых лестниц. Олень — осторожность, шоссе — тетива, под снегом едва зеленеет трава, изменчиво, хрупко и топко. Огромные тени — и только. Идущие к цели, поправшие смерть, решившие сами: ты будешь смотреть, как призрачна мира природа. Нет времени, нет перехода. Олени идут параллельно всему — цепляться за солнце, затаптывать тьму, отшельники и полубоги. Не стой у судьбы на дороге. Смотри, как шагают, туманом дыша, олени шаманов — душа и душа, хранящие нас в междумирье. Олени проходят не мимо. Олени проходят сквозь нашу беду, латают прорехи на призрачном льду, ступают в студеную воду и страх за собою уводят. Смотри на них в оба, смотри и внимай — на верных оленей, на древний туман, на наши — о них — разговоры.
И сбрасывай,
сбрасывай
скорость.

На заливе соленый запах, чайки облачные галдят. Рыба-молот летит на запад к шляпке солнечного гвоздя. Шесть ударов — и встанет вечер, крепко вбит в циферблатный диск. И от неба укрыться нечем, потому что оно в груди. Там, где раньше стучало что-то, волновалось, болело, жгло, нынче — тихая позолота, перламутровое стекло, голубые границы гжели, белых льдин вековой мотив, отражение погружений в воды моря дневных светил. Гвоздь сияющий, молот-рыба, кромка моря, песочный край.

Если есть хоть какой-то выбор, будь мудрее — не выбирай.

Против северного ветра шёл по городу Иуда, вальс осиновые листья танцевали на мостах. Слушай, господи, не надо, я, пожалуйста, не буду, забери свои монеты, я действительно устал. Лгать, молчать и лицемерить, предавать и предаваться изнурительнейшей страсти — то ли боль, а то ли бред. Вот закончится дорога, вот пробьют часы двенадцать, рыжий мех лисы, А Хули мне привидится в костре. Против северного ветра, против правил и приличий, против братьев нерожденных, против мертвых матерей я пошёл и оступился, я не смог найти отличий, обреченный, изможденный, я запутался в игре.

Ветер северный навстречу бросит огненное пламя, выйдут всадники и кони, псы возьмут последний след. Умирай — и я отвечу, обниму тебя крылами. Обретая небо, вспомнишь, как распяли на земле.

Кейт заходит в номер напротив, включает свет, ставит на стол бутылку и ноутбук, открывает шампанское, пишет ей: «ну, привет» — одновременно в скайп, телеграм, фэйсбук. Над морем туман, над городом — вечный смог. Откроешь окно — от ветра бросает в жар. Кейт отправляет на верную смерть письмо. Не дожидаясь ответа, включает джаз. Время идёт по квадрату, и каждый такт в висках отдаётся нервно и горячо. Кейт набирает стремительно: «Как ты там?», нажимает enter, вслух произносит: «Черт».
Боль обжигает холодом — брют со льдом, Кейт пишет: «Входи» и делает шаг назад.

Их разделяет гостиничный коридор: 302й и 304й ад.

Она летит в Лиссабон в октябре — разбираться с тайнами, от которых впору бежать за границы сущего. Я умею только следить за ней, обретать ее, вымаливать ей свободных, священных, суженых. Я умею быть знаком, отзвуком, отражением, желтой стрелкой, намеком, путником, тенью дерева. Замыкать наши цепи, чувствовать напряжение, начинать свою ночь, когда засыпает день ее. Что узнает она по дороге к великой истине, что хранит ее компостела с семью печатями? Если есть добродетель, Боже, то это — искренность. И умение в каждом отблеске замечать Тебя.

Сохрани ее там от злодея и зверя всякого, от цыгана черного, от слова нечестного.
Пока проходит она камино, свой Путь Иакова.
Пока боль извечная не исчезнет в ней.

Ноябрь — почти имбирь. Я не люблю имбирь. Я не люблю корицу и сладкий ванильный дух. Я не хочу решать to be или not to be. Я не умею выбрать только одно из двух. Рынки полны хурмой. Я не люблю хурму. Я не люблю дожди, золото и сквозняк. Я проживу без них. Только вот не пойму, как без того прожить, что не любить нельзя. Как без тебя прожить. Кем без тебя прожить. С кем без тебя прожить, если нельзя с тобой. Осень ввела режим, строгий такой режим, осень ввела войска, правила и конвой. Птицы ушли на юг. Рыбы зарылись в ил. Осень ввела войска. Осень взвела курок. Мне не хватает слов. Мне не хватает сил. Это чужая ты. Это чужой порог. Дальше уже нельзя, дальше твое тепло. Я не могу войти. Я не хочу на чай. Слышишь, они идут — каплями за стеклом. Скоро меня найдут. Здесь комендантский час.
Запах — протяжный стон, даже дышу с трудом, вязкий густой туман держит дверной проем.

Пахнет ванильным сном твой золоченый дом.

Будущее — корицей.

Прошлое — имбирём.

Вот город, как насыщенный раствор, вбирает нас и в бар, и в разговор, сгущает краски, повышает градус. Случайный взгляд, нечаянная радость, мы рядом — это лучшая награда, в которую не верим до сих пор. Но верь не верь, а просто посмотри: заводят джаз, и музыка внутри такое вытворяет — боже правый. И провода, и кованые рамы, и своды, и кирпич, и запах пряный единый отчеканивают ритм. За стенами в просветах мостовых брусчатка, вечер, шпили и кресты на куполах ноябрьских соборов, и фонари, и блики светофоров, и дождь со снегом — дружеские споры сезонов, не желающих остыть. Иди и пей, и пой, и обретай свои ответы и ключи от тайн, читай о том, что скоро воплотится. Вино играет, истина искрится, пока мы открываем не страницу, но будущее с чистого листа.

И снова Персеиды, говорят, который год об этом говорят, они над каждым августом горят — не звукоряд, но огненные знаки. И в августе — который год подряд — восторженными полнится отряд, как будто не дожить до сентября, великого падения не зная. И каждый ждет, что дождь изменит все, что звездопад вернется и спасет, янтарный мед из поднебесных сот — мерцающие медленные капли. Равнинный житель, горный новосел — гадают, что им небо принесет, и млечное вращают колесо и к метеорам тянутся руками. Шумит река, и каждый строит плот, что время наконец переплывет, но, мысленно орудуя веслом, в течение идет, боится бури.

И снова Персеиды- повезло, летит на землю битое стекло,
небесный Пес отряхивает блох, Хозяин усмехается и курит.

Кадры сыпались крошкой каменной, стали теплыми и большими. Все зависит от функций камеры, мы снимаем в ручном режиме. Солнце ставит на пленке оттиски, отмечает, во что играли, юный рыцарь капризной оптики отправляется за граалем. Все вокруг непременно древнее, иссеченное теплым ветром. Мир зависит от точки зрения, преломившей потоки света. Чувствуй сердцем, как тени тянутся, загружаются, как программа. Так навстречу любому таинству открывается диафрагма.
Пляшет улица в дымке палевой — шелест времени, шорох гравия.
Я хочу тебя видеть памятью,
неподвластной
привычным
правилам.

У марта четыре октавы, попробуй ему подыграть. My boyfriend is out of town -нам все переводят: «Пора». Из тысяч пустых сообщений едва ли найдется одно, в котором мы просим прощенья за все, что случиться должно. А что может с нами случиться, пока распевается март? Курьер перепутает числа, на землю вернется зима, мобильная связь подкачает, письмо доберется пустым, и будет у нас за плечами не крылья, не голос, но дым. И в этом дыму, на границе, на линии фронта, в бою я сразу начну тебе сниться и может быть, тоже спою. У марта четыре октавы и минное поле в груди.

My boyfriend is out of town, прислушайся: нас не спасти.