Кот Басё Светлана Лаврентьева

.
Если сейчас у вас все хорошо — не обольщайтесь. Если все плохо — не отчаивайтесь.

В розовой справке — его диагноз, насмешки детей, сожаленья взрослых, а он листает ночами атлас и очень хочет поехать в Осло, он так мечтает увидеть фьорды, где море спрятано, как в колодце, и пусть на ногах он стоит не твердо, зато он твердо решил бороться. И где-то в очереди к хирургу /невропатологу, терапевту/ он карандаш замыкает в руку и начинает писать куплеты, он сам подбирает свои аккорды, к струне прируч…
… показать весь текст …

Так возьми у меня интервью, запиши дословно: на ледянке солнце с небесного мчится склона и вот-вот упадет в сугроб, заливаясь смехом. Это важно, друг: спасибо, что ты приехал. Посмотри, какие здесь сосны — такие сосны вырастают, чтобы детство вернулось к взрослым, чтоб стоять среди них любимцем господним, крохой, ощущать их каждым движением, каждым вдохом. Запиши, не забудь: мы любимы, покуда живы, если мы умеем в других не искать наживы, если мы принимаем каждого без условий, нас ничто не собьет с пути и ничто не сломит. Говорят, среди нужных уже не бывает лишних, говорят, нет времени, там, где его не ищешь, говорят, на Ладоге льдины поют ночами. Это главное, спасибо, что замечаешь.
Вот спускается ночь, и тепло нам, и тихо-тихо, мы ведем себя хорошо и не будим лихо, мы читаем добрые книги и славим вьюгу.
Запиши дословно: мы созданы друг для друга.

Мне так нравится ждать тебя, думать, не спать полночи, сочинять тебе песни, складывать их в корзину, я люблю, когда пишется, дышится, пьется в строчку, и скучать я люблю — по секрету и между прочим — если я не скучаю — это невыносимо. Это словно желе /ненавижу желе, ты знаешь/, все как будто застыло, все приторно и противно, из почтового ящика комменты вынимаешь, остается одна — непрочитанная — прямая, долгожданное нечто, выход, альтернатива — поменять все, разбавить, украсить все красным кантом…
… показать весь текст …

Вот стоят они в центре ярмарки, кутерьмы, похожи на нас во всем: говорят, как мы, носят нашу одежду, называются нашими именами.
Я пытаюсь вспомнить, когда они стали нами.

Стоят они, друг против друга, среди людей, в бесконечном потоке скоморохов, шутов, детей — тятя, тятя, что делать с новыми мертвецами?
Вечер входит в шатёр, и звезды над ним мерцают.

И не гаснут огни, а мы настоящие — далеко.
Стоят они — барабанная дробь, пионерский горн, наполняют друг друга ненавистью и ядом.
А мы ходим кругами рядом.

Который год.

Его кочевое племя разбило стан. Ее кочевое племя ушло на юг. Он сросся с седлом за месяцы, он устал, как странники и бездомные устают от вечных скитаний. Его небольшой народ готовился к ночи, сбрую снимал с коней. Костры разгорались. Он чувствовал, что живет на древней земле, в границах ее огней. Он чувствовал, как становится невесом, огромные звезды плыли над головой. Он спал у костра и видел чудесный сон о том, что отныне не было ничего. Он видел другое племя, иная речь звучала напевно, будто бы наяву, но он не успел запомнить и уберечь в себе ее имя - льющийся долгий звук. Наутро он встретил старейшину и спросил, о чем этот сон и что он ему сулит. Старейшина молвил: тебе не хватило сил почувствовать силу этой чужой земли.

Здесь море ночами тихое, и звезда следит, как эпохи из глубины встают.

Его кочевое племя разбило стан.

Ее кочевое племя ушло на юг.

Позвонить бы тебе в предрассветный час, заорать: «Просыпайся, какого черта? Без тебя здесь не существует нас, мир — слепая снежная пелена, бесконечный белый на вечном чёрном». Разделенные заживо не умрут, но отныне боль — их святая мера. Объяснить тебе голосом, если рук не хватает на тысячи километров. Небо ночью огромное, словно кит, снятся айсберги страхов осенним детям. Кто позволил выбору стать таким, кто решил, что терпение — добродетель? Там спокойна совесть и разум чист, на часах — все те же четыре двадцать. Здесь — изрезать карты, забрать ключи, запрещая целому расставаться. Позвонить, разбудить тебя громким «Все!», отменить разлуку, как злую шутку.

Но наступит утро — и не спасёт,
приговор до срока произнесён,
хочешь выть от боли —
учись бесшумно.

В зале пахнет бергамотом и апельсином, звуки тонут в мягкой шали и теплом шуме. В нас декабрь проступает невыносимо: кашемировые сумерки, Шиллер, Шуберт. Наши крылья серебрятся, соприкасаясь, переходим в легкий шелест и нежный шепот. Нам сегодня сердце города показали — после осени привычно латать и штопать. Исцеляем поцелуями и стихами — было больно, стало тихо и отрешённо. Пламя в бронзовом подсвечнике затухает.

Остывающая музыка. Зимний Шёнбрунн.

Тут громко и яростно, кровь и пыль, чужие знамена летят под ноги. Зенит. Горизонт начинает плыть, над пыльной дорогой… Мои дороги совсем не похожи на те, что ты привык измерять, не спеша, шагами. Здесь люди, собой подперев кресты, становятся каждую ночь богами, здесь псы так свирепы, что этим псам легко человека считать добычей. Зачем я вернулся? Не знаю сам. Война безнадежно вошла в привычку. Тут жарко и весело, как в аду, и, кажется, аду от нас не легче. Когда я вернусь, я тебя найду под старо…
… показать весь текст …

Это слишком просто — сбиваться с ритма,
становиться избранным — на пари.
Запиши и выучи, как молитву:
твоя Сила живет у тебя внутри.
Ни чужие взгляды, ни чьи-то тексты
не способны выявить, доказать,
только сердце, вставленное на место,
и душа, читаемая в глазах.
Остальные — верь мне — ничуть не проще,
от гламурных сучек до полных дур — все миры свои познают наощупь,
все мечтают встретить свою звезду.
Не бывает избранных, есть — другие, только им больнее и ярче жить…
Но для них весна сочиняет гимны — на волшебной арфе своей души…