Снежный Рыцарь

Мир понятен и прост оттого, что я вспомнил о смерти —
Старый бог во мне умер от вечных, но призрачных ран.
Я проснулся счастливым под тихую музыку Верди,
С новой нежностью в сердце к написанным прежде стихам.

День ложился в ладонь и лучом, и пером, и черникой —
Ты брала меня за руку, линий меняя исход.
И чернильные пятна от ягоды тёмной и дикой,
Оставались на пальцах, на загнутом краешке нот.

Словно умерший бог мне простил все грехи и сомненья,
Всё, что сам я не смог ни себе, ни живущим простить.
Словно детство моё вместе с музыкой вышло из тени,
Открывая мне тайну знакомого слова «любить».

Полночь, как бабочка, бьётся под иглами стрелок —
Бейся в руках моих так же, но только молчи…
Всё, что не скажем — в стихах, исключительно белых,
Позже напишут нашедшие наши ключи.
Чёрного бражника манит дневное светило —
Не уступай мне, напротив — лети в темноту.
Не уступай мне, покуда земля не остыла,
Не опустилась затёртой монеткой ко дну.
Мира изнанка видна через занавес неба,
Звёзды, как пули, пробившие бархатный свод…
Бейся, как бабочка, гордо, отчаянно, смело
До поцелуя, до первых под пальцами нот.

Это море такое тихое, что нелепо просить о помощи… Капитан — он болеет бригами, и не бросит последний, тонущий. Кто сказал, что Его проклятие — это роза на белом парусе… тот, кто носит с собой распятие — забывает, порой, о статусе. Ничего — ничего не знающий — что ты можешь, на что надеешься? Старый бог твой, за всё карающий — это вечная песня дервиша… Миска супа — и взгляд восторженный… /Как же мало Вам надо, грешники/… И не в стаде, наверно, можно бы — только волк за рекой, в валежнике. И нель…
… показать весь текст …

Луна взошла монетой надо мной, брокажем обезумевшей волчицы… И снег лежит с утра на мостовой, и молится, кто знает как молиться. У города, в такие времена, лицо Иуды, бдящего у храма — я отдал всё, и ты всё отдала — но всех даров без поцелуя мало. Как он целует в губы горячо, и предаёт распятью без сомненья, заглядывая мне через плечо в пристанище, где бродят только тени. В чистилище грехов моих и бед /гордыня отзовётся аритмией/. Я продан тьме за несколько монет, но выкуплен за первой литургией. Меня спасёт январская метель, и Магдалина рыжая у древа, глухая ночь и пламенный «Cartel», весь бренный мир, неведомый и белый.
И вот когда, судьбу переборов, я улыбнусь за томиком Верлена… забуду я, как ты прощал воров, как целовал устало и надменно. Мой старый город, может быть тогда услышишь ты и Слово и Сюиту, и тридцать отречений серебра не мной одним окажутся забыты.

Великая наука «забывать»,
И видеть Мир, как в первый день Творенья,
Записывая в Вечности тетрадь
Мечты свои, желанья, откровенья…

Проигранные битвы прошлых зим
Сложить в камин поблекшими листами,
(Чтоб огненный их принял Серафим,
И пепел их не назвал уже словами…)

А утром — новый День — как новый лист!
И Ангел обнимает твои плечи…
И будет Мир — безоблачен и чист.
Пока в нём есть Любовь — он будет Вечен!

«Кто самовлюблённый?! Я самовлюблённый?» — кричал я в телефонную трубку. Мне хотелось рвать и метать, хотя до ночи полнолуния было ещё далеко. Я с размаха бросил на пол свой новенький телефон, и он разлетелся вдребезги. С прикроватного столика укоризненно посмотрела на меня осиротевшая змейка зарядника.

Так случилось, что у нормальных людей, моих родителей, родился я — волк. О том, что я зверь, они не знали — я изо всех сил старался быть нормальным ребёнком. Хотел, чтобы была счастлива мама, к…
… показать весь текст …

Не спасёт ни полынь, ни мята —
Я зашёл без молитвы в лес…
Высока же у мавок плата
За упавший в колодец крест.
Не спасёт ни Перун, ни Веслес —
Ты склонилась в ночи ко мне,
Возле ивы, у старых мельниц,
На заросшей звонцом земле.
Этот лунный бездонный омут
Тянет глубже и глубже, вверх…
Тонут травы и звёзды тонут,
Под русалочий тихий смех.

Моя Королева… на город спускается тьма, и край Вашей мантии пойман уже полнолуньем — бегите, пока ещё силу имеют слова… пока ещё правите Вы, не равняя влеченье с безумьем. Что власть Ваша мне — я сильнее на тысячу лет… Вы только лишь девочка в пурпуре, в старой короне. Всё это вернет Вам, возможно конечно, рассвет… и край Вашей мантии ляжет небрежно на троне.
Но, чёрные шахматы белыми бредят уже — я Ваш офицер, только масть моя Вам незнакома… Вы были беспечны, читая стихи Беранже, тая под подушкой сиреневый томик Дрюона.
Так падают звёзды, порвав бесконечности нить… так листья срываются ветром… так царствует осень… так хочется мне в полнолуние с Вами уплыть, и в тёмные воды пурпурную мантию бросить.
Моя Королева… на город спускается ночь. Вы пойманы мной, этот плен будет долгим и нежным… и власть Ваша вряд ли Вам сможет сегодня помочь… А утром — казните… на площади людной и снежной

По имени меня не называй —
Я сам его не знаю в этот вечер.
Твой гость суров и пьян, но незамечен —
Не вписан в канонический тропарь.
Который век я прихожу с дождём,
Чтобы нажать немой звонок у двери.
Вот так приходят умершие звери
В давно про них забывший спящий дом.
Не говори, что видишь или ждёшь —
Никто не ждёт ни вещего, ни злого…
Того, который любит только слово —
Звенящее и острое как нож.
А я люблю… Я взвешен и распят
Давным-давно, на каждой гласной букве,
… показать весь текст …

Ты чай мне заваришь, и встанешь спиной, у окна… /конечно же с мятой — я именно так не люблю/… Я буду разглядывать молча поверхность стола… и чай, непременно, на скатерть твою разолью. Всё самое белое быстро теряет цвета /не надо про север — я был там и помню тот снег — так выглядит лист, на котором признаний слова вовек не напишет уже ни один человек/. Скажи мне, зачем этот город в плену у зимы — ты знаешь заклятья апреля и майских дождей… желанья твои в холода невесомы, светлы — как белые стаи плывущих в окне кораблей… куда-то на запад, в страну бесконечных небес, куда навигация вечно открыта и нам… Но только кораблик наш с пристани утром исчез…

Ты чай мне заваришь, и скажешь: прощай, Капитан.