Снежный Рыцарь

В золоте след латуни, вереск таит бурьян… Слово сильнее пули, если стрелявший пьян. В травах рассыпан бисер, алый, под цвет зари. Кто-то в небесной выси сонно сказал:" Смотри — в золоте след латуни, травы таят бурьян… Где-то, за час до бури, был он лишь Ею пьян… Был изумрудным соком выкрашен платья шлейф, выдох летел за вдохом, ветер был сотней флейт…". Это уже не память, прошлое — дымка, вязь… Разве способно ранить то, с чем теряешь связь. Что-то из прошлой жизни — вереск, Прованс, любовь… Переливаясь сонно жемчуг сияет вновь: золото — амальгама, травы таят росу… Ноты забытой гаммы падают в темноту…

Расставанье похоже на чёрную мессу /не читай эти строчки при свете Луны/, я — тот зверь, что всегда обращается к лесу, если к духам иным обращаешься ты. Эти древние тени похожи на ламий, твои сёстры — Цирцея, Медея, Лилит /умираешь от страсти ещё до касаний, забываешь о власти крестов и молитв/. Ночь беспечна пока, далеко до рассвета, до причастья, до поезда, до алтаря… Расставанье — незримая сила билета, с этой датой нечётной в конце февраля.
Гибнет снежное войско под флагом бумажным, донесения с фронта всё реже, и вот: ты стоишь у вагона, тиха и отважна. Я стою у вагона — я старше на год, на разлуку, на тёмные воды канала, на Луну над собором, и ночь без тебя… На тоску, что уже поднимает забрало, и как так хищно и прямо мне смотрит в глаза.

В гостинице полночь. А век… Ну, положим, восьмой.
Так рано для готики — спать бы ещё нам и спать.
Я даже не знаю, какой там сегодня король,
И книги какие положено нынче листать.
Прошу, не вставай — я и сам приоткрою окно.
Рискуешь замёрзнуть — в Европе случилась зима.
Здесь ангелы ткут одержимо своё полотно.
Уже ведь придуманы ангелы, милая, да?

О, господи боже, смени же картинку, смени.
Рабочий твой стол — это Ева, полсотни святых,
Которые скоро зажгут площадные костры
Для маленьких девочек р…
… показать весь текст …

Я мира хочу — оттого неизбежны сраженья,
Войди в мой шатёр, если имя твоё не Эсфирь.
Так падают вишни, поддавшись во тьме притяженью,
Срываясь на землю с упругих ветвей Иггдрасиль.
Поймаешь в ладонь — и уверуешь в вечное древо,
В земную любовь, и в молочные реки небес…
Вот венка так бьётся на шей твоей где-то слева,
Что тает от этого ритма мой внутренний бес.
Я слышу твой шёпот — так шепчут полночные травы
О новых победах, о старых дорогах в Эдем.
Так много в них сока, дурмана той древней отравы,
Что вишни наполнит забвенья вином насовсем.

Иди в мой шатёр, до рассвета не спрашивай имя —
… показать весь текст …

Как смешно иногда бывает, когда скажут тебе, что Бог — это место восточней рая, заповедный такой мирок. Это белая плащаница и раскрашенный в срок апрель. И спасённая Им девица — та, что в косы вплетала хмель. Я не то чтобы очень падок на серьёзных бесед измор — кто здесь прав, если сотня схваток не обрушит сплошной забор, за которым таится чудо или вечный постыдный страх: разузнать от кого, откуда этот А. убежал впотьмах? /Пока Е. воровала осень, и срывала её с небес так, что даже у Бога проседь…
… показать весь текст …

Знаешь, Европа, конечно, лучше —
Там моют улицы по утрам,
Там не Авось, а счастливый случай
Шествует с тросточкой по дворам.

Вечно зелёный, упрямый денди
В круговороте поспешных дел —
/Капля Armani, 50 грамм бренди —
Что запланировал — то успел/.

Это не плохо, не верь мне, птичка,
Рай — это место, где нет тоски.
Только мне, знаешь, вот так привычней —
Бродит Авось и поёт стихи.

Сняты доспехи и брошен в Macallan лёд —
Сорок побед одержал я над бренным миром.
В старых часах по спирали река течёт,
Движутся стрелки — маленькие рапиры.
Скольких пронзили они, отпустив во тьму,
Скольких пронзят, не замедлив своё движенье:
Времени суть — незаметно вести вторженье,
Маятник солнца беспечно включив в игру.
Тени короче — светлее печаль, и вот —
Сняты доспехи, на сердце наложен север:
Колотый лёд, четырёхлепестковый клевер —
Верное средство от всяких мирских невзгод.
Не говори мне,…
… показать весь текст …

Закрываешь глаза — и комната становится иной. Из темноты проступают иные предметы. Видишь: пропадает справа окно и его место занимает старый низкий шкаф красного дерева с изящной цветочной резьбой по краям, его ручки — это золотые лапы неведомых птиц с поджатыми когтями. Там висели когда-то твои чудесные французские платья. Если ты уходила надолго к реке — я открывал его, брал руками весь этот бархат и шёлк, и вдыхал аромат твоих духов и твой собственный невероятный запах. Мне не хватало тебя уж…
… показать весь текст …

Сложи все имена мои в одно — и зазвенит наречье древних галлов: щекотно нёбу, языку легко и слов, сквозь поцелуи, мало… мало. Так прост словарь, когда не нужно лгать, и в комнате темно до одуренья — бери, что хочешь, если можешь взять, под ровное моё сердцебиенье. В той темноте упрятан первый слог, и нотная грамматика Равеля, и Каина решительный упрёк, и нерешимость тихая Сореля.

Возьми, что хочешь и не возвращай, пока не попрошу вернуть сторицей, и не скажу: листай меня, листай, сердцебиенье множа над страницей.

Ты говоришь мне:" Ну хватит войны и мельниц — пусть они мелют воду, а не зерно, пусть они пишут строчки своих безделиц, мало ли тех, кто считает вершиной дно?". Я улыбаюсь, но чувствую, что взрослею / кружатся крылья и мельницы множат ряд/. Ты понимаешь, я не от войны хмелею, а от того, что ранят моих солдат. Их выбивают точно, легко и подло — по одному, со спины выбирая цель. Словно быть подлым и грязным сегодня модно / подлый и грязный — всего лишь зверёк, не зверь/.

Слово — солдат, Бог придумал игру как надо: битва незрима / как всякий удачный бой/. Длится она от рожденья до снегопада, если архангел не протрубит отбой. Если не скажет:" Ну хватит войны и мельниц — пусть они мелют воду, узнав зерно… Пусть улыбнутся, в спину твою прицелясь, ты — только Слово, как же убить его?".