Снежный Рыцарь

Тьма в комнате… Лишь зеркала овал
Упрямо ищет отголоски света,
Как брошенный на дно пруда кристалл,
Как в море утонувшая монета.
Вот так и ты, во тьме моей души,
Сияешь бриллиантом без оправы.
А я ловлю случайные лучи,
Спускаясь в ночь как в сумрачные травы.

По лестнице, длиною в семь шагов,
За шлейфом этих жарких сновидений,
Чтобы понять без снов уже, без слов:
Мы друг без друга только тени, тени…

Бездна минует тех, кто не ходит в лес — в старый и тёмный домик горбатой ведьмы… Тезис о Фейербахе теряет вес, Гензель и Гретель за пряники платят медью. Ставни расписаны, с ними расписан день: ужин, обед, и за порог ни шагу. Милые дети любят и лён и лень, верить и спать, и не играть в отвагу.

Я заведу тебя в самый дремучий лес — смейся, иди, руку сжимай до боли… Я не исчезну, сбросив плаща шартрез, но не отмечу путь вереницей соли. Крошек, терзаний, страха, сомнений, слов… впрочем, слова — это способ найти дорогу. Грозный сюжет, к сожаленью, уже не нов, сказка — жива, и во тьме говорит о многом. Всё, что над бездной дышит в твоём лесу, даже сорвавшись будет живей живущих. Не отступай, зная что там, внизу, Бог поднимает снова упавших, лучших.

Бездна минует тех, кто не ходит в лес /пряники, маски, ужин, обед по плану/. Тезис о Фейербахе теряет вес — пой, моя Гретель, лесу свою осанну.

Разве знаешь ты равного мне, моя рыжая Энн, кто грешит так же смело в твоём двадцать первом столетьи? Словно тайная метка стоит на обычном билете в этот маленький мир с бесконечным количеством сцен. Не украден он, нет — куплен честно за несколько пуль /эта плата проста, но ведь богу другой и не нужно/. Пока жив и звучишь /хотя голос и груб, и простужен/ не поймает тебя ни один королевский патруль. Центр мира всегда — там, где ты открываешь глаза. Если это не так — значит, их открывать и не стоит…
… показать весь текст …

Если после полуночи закрыть глаза и слушать тишину — начинаешь явственно ощущать океан за окном… Слышать, как пенные волны прибоя сменяют друг друга, вбирая в себя мелкие разноцветные камешки, перекатывая их, шлифуя друг о друга. Начинаешь видеть внутренним зрением драгоценные осколки бутылочного стекла, обкатанные волнами до такого удивительного состояния, что взяв их в руки, ты не можешь потом расстаться с ними целый день. Ты носишь их в кармане своих белых брюк, вместе с другими сокровищами, найденными в полосе прибоя.
И вот бригантины и коравеллы уже плывут, покачиваясь на этом удивительном, серебряно-синем зеркале, и ты чувствуешь, что засыпаешь… но засыпаешь не дома, а в большой капитанской каюте, пропахшей табаком, ромом и всеми на свете ветрами. В каюте, где на старинном столе, помимо карт, книг и новых стихов есть твоё новое письмо мне. А это значит, что и завтрашний день в моей морской вселенной будет добрым… и закрыв глаза я снова буду слышать море.

Летнее

Горько-сладкий цветок тимьяна…
Лунный камень в оправе грёз…
Этот воздух озёрный, пряный,
Пахнет ливнем твоих волос.
В бесконечных полях июля
Затерялся давно наш след,
От рассвета до поцелуя
Я у лета купил билет…
До лазоревых полустанков
Васильков на исходе дня,
И заоблачных белых замков,
Тех, что тают, к себе маня…
… показать весь текст …

Расстегни мне рубашку до третьей, смотри в глаза —
Вероятность того, что я выстою так ничтожна…
/Ты на пятом ходу неуверенно бьёшь коня,
На шестом я уверенно чувствую эндшпиль кожей/.
Не играй со мной ночью — ночью черным черно,
Мои тёмные пешки чутко стоят у двери.
Нелинейная Дама в сливочном кимоно —
Я готов проиграть, не дойдя двух шагов до цели.
Чтобы снова увидеть, как ты, склонясь ко мне,
Расставляешь фигуры, веришь в победу правых…
Пока черный король, улыбнувшись тебе во тьме,
Не предложит сыграть без мастей и одежд — на равных.

Расстегни мне рубашку до третьей, потом я сам.
… показать весь текст …

Казанова седеет, и зеркало громко смеётся, осыпается пеплом сухая изнанка стекла — это яд амальгамы, что выпит до самого донца, отравляет неспешно, как самая древняя мгла. На воде и на глине замешено это проклятье /обретающий тело за ним обретает и боль/. Оттого ли не проще лишать после ужина платьев эти нежные души, поющие бренное «соль»? Эта музыка женщин, чужое и славное знамя — время бить в барабаны и шить себе синий камзол. Для чего наделил этот бог нас такими словами, если эти слова нас во…
… показать весь текст …

Волчья порода — не надо пугать огнём,
Сталью и жалом серебряной звонкой пули.
Я, пока жив, и свободен и освящен,
И обречён… Но об этом пока не будем.
Заговор тихий, косули невинный взгляд
Выжжен клеймом на горячем и диком сердце —
Двигайся жадно, ладонью ловя стократ,
Воздух и травы, и волосы иноверца…
Старый шаман, что придумал для нас любовь,
Видно хитёр — заблудились же мы в трёх соснах.
Вот он камлает под призрачным небом вновь,
/или над небом, что тоже вполне серьёзно/.
Катится бубном и верхний и нижний мир
Прямо в траву — из травы вылетают птицы,
… показать весь текст …

Ночь звучит безупречно — в терцию
Твоему ледяному голосу…
Ей, конечно, опять не верится,
Что она не распустит волосы,
Не придёт Темнотой, Инфантою,
Королевою став к полуночи…
Окружённая только франтами,
Только свитой блестящей, сумрачной.
Твоих вод колдовское зеркало
Скажет ей, что она прекраснее
Всех других… А других и не было…
/Ложь зеркал остальных опаснее/
Королевой в опале Чёрною
Встань за городом, жди полуночи,
… показать весь текст …

Возвращаешься к часу, в коридоре темно и тихо… Циферблат цвета кофе, если в нём размешать коньяк. Сколько раз я себе: «не касайся руками лиха», только как не касаться, если лихо глядит вот так? Голубыми глазами, наивно, почти по-детски: «Вам открыто, войдите» — я делаю шаг, вхожу. Ночь срывает пиджак, расставляя на коже метки, откровения знаков /когда-нибудь их прочту/. Дух стремится к душе, утоляя попутно жажду, этим вечным и лучшим — влеченьем друг к другу тел…

Ночь затихнет в часах /уронивший все стрелы лучник/. Спи, уставшее лихо, пока твой избранник цел.