Снежный Рыцарь

Ночью лежишь во тьме, понимаешь — смертен…
/Вечность рекою млечной течёт в окне,
спят имена на горячих губах предтечи,
суть же таится в первой, простой строке/.
Ключ незатейлив: чуть-чуть серебра и стали,
Что им откроешь — то будет вовек твоё.
/Кажется мне, мы от этих дверей устали:
дверцу откроешь — другая за ней, ещё…/.

Ну, а потом ты лежишь в темноте и веришь:
Бог — это слово, серебряный ключик, мёд.
Бьются архангелы с вечным проклятьем змея,
Змей же смеётся, придумав двоичный код.
Позже плюёшь на загадочный сумрак леса,
… показать весь текст …

Агнесс

А.М. теперь и всегда.

Однажды, длинным осенним вечером, я прочту тебе этот рассказ, хотя мы никогда не узнаем, что это история о нас самих…

***

В ночь со среды на четверг я проснулся с пронзительным и болезненным намереньем уйти от неё. Эта мысль вдруг показалась мне такой простой и очевидной, что бороться с ней было совершенно бессмысленно. А ведь ещё вчера вечером я засыпал, повторяя её имя — Агнесс.

Мы встретились нынешней осенью в базилике святого Петра. Я не был религиозен,…
… показать весь текст …

Тёмных небес перевёрнут лик /я говорю языком Вийона/ - не обессудь, что он вне закона, вроде охоты на белых лис. Я наиграл бы, как Де ла Рю — нежно, торжественно и беспечно: знаешь, любовь — разговор о вечном /вечность кончается к январю/… Но, мой французский далёк от фраз, тех, что ты любишь читать под вечер… книги, ma chere, это те же свечи — не опали ни ресниц, ни глаз…

Всё ещё бьётся /не слышишь, нет/ сердце горячее Абеляра, нужно ему для любви так мало: писем ответных нежнейший бред. Я же …
… показать весь текст …

Сменишь меня на посту, когда я упаду в небеса,
В омут Луны, в бесконечный колодец тумана?
Я не возьму ничего, кроме памяти странной —
Помнить лишь то, что однажды открыла строка.
В венах твоих тот же холод — кристаллы зимы,
Ярче которых найти на земле невозможно.
Всё проверяется снегом, летящим к подножью
Вечно стоящей у самого края скалы.
Биться со злом — лишь утопия, громкая ложь…
Бейся с собой. Не сдавайся на милость ослепших.
Сонной толпе, убивающей звонких и вещих,
Надо ли мстить? Остальных же буди и умножь
Всё, что сказал я, когда наступила зима,
И окрестил меня омут летейским забвеньем.
… показать весь текст …

Вот новый Брейгель взялся за картину:
Я буду в синем, ты же — в золотом.
Так Бог хотел, замешивая глину,
Кропя её рябиновым вином.
Из рук его давно ушли мы оба,
Но длится им придуманный сюжет —
Забыв о том, что мы с тобой знакомы,
Летим опять морфидами на свет.
Изыскан мир. Настойчивы верлибры.
И золото размыто в синеве,
До первой пули среднего калибра,
Дантесом освящённой в тишине.
Вот новый бог завистников, ведомых,
/Изыскан мир? Разбей его, разбей/.
… показать весь текст …

Ты — альфа, омега. Я бьюсь где-то между, средь букв. В попытках понять, как работает магия слова… Понятен мне шёпот по лёгким движениям губ, но смысл ускользает, и дверь закрывается снова. Я руку тяну, я хочу причаститься водой /что станет вином, если я расскажу ей о боге/. Но эта вода обращается только виной, и делится слово /банальная клетка/ на слоги. Из этих слогов прорастают потом города, слагаются люди, рифмуя друг друга по двое. Ты — альфа, омега… Но я между ними строка, чужой алфавит, что до срока упрятан в неволе.

Но бойся, когда я взломаю таинственный шифр, когда я скажу громким голосом «Слово и Дело». Окажется яблоком твой восхитительный мир, зажатым в ладони моей до отчаянья смело.

К ноябрю наступает однажды такая ночь,
Когда ты понимаешь, что, в общем-то, не всесилен.
Не трави себя лирикой, истиной не морочь,
Им цена — десять талеров, двадцать прожжённых гривен.
Когда холод вползает в дом твой тугой змеёй,
Пробираясь под свитер тварью слепых и падших,
Я хочу одного: оставайся в ночи со мной —
Белым маленьким берегом, девой из Эдды младшей.
Это всё, что мне нужно, когда отцветёт кипрей
И накроет ладонь моя мир облетевший, серый.
Я скажу тебе тихо только одно: «Метель».
И пусть падают ангелы с неба без всякой меры…

Ночью все тайны открыты — садись, пиши
Лишь о любви /или пей, раз любовь не рядом/.
В часе Быка спрятан кем-то и час души
/где эти души, что были Эдемским садом?/.
Или чуть позже — Содомом, Гоморрой, тьмой:
Сорваны пломбы всех врат, и гуляют бесы
Прямо под окнами, нагло, по мостовой,
В тёмных костюмах — без дыма, огня и мессы.
Лестница Иакова скрыта давно от глаз,
В небо смотрящих с земли на земле всё меньше.
Умерший бог — это только иконостас;
Страх и грехи — обезумевший бог воскресший.

В этой…
… показать весь текст …

А потом он закрыл на щеколду дверь… Опрокинул забытый в прихожей виски. Город падал, слегка наклонясь, в метель — точно так же, как он — запредельно низко. За пределом царил абсолютный ноль, перевернутый мир отдавал фиксажем, передержанной сепией ныла боль, но темнела легко, обратясь винтажем. И, пока проступали Её черты в ядовитой воде сто второй попытки, он отчаянно был с тишиной на «ты», с этим стареньким шкафом, пустым и зыбким.

Даже если уедешь в такую глушь, где не ходят по двое ни псы, ни бесы, этот край, несомненно, настигнет сушь, как в сюжете доходной библейской пьесы. Ибо дерзость моя и вина не в том, что не верю в псалмы и не строю башню, я заглядывал в ночь, прислонясь плечом к старой двери того, кто не просит дважды.
Там нет ангелов вещих и нет суда, не пылятся в углу золотые книги… Абеляр там читает стихи с листа, Элоиза смеётся, рассыпав блики красной меди волос поперёк лучей, в этом диком краю неземном, бумажном. Он горит так легко на исходе дней, осыпаясь в ладони огнём и сажей.

Даже если уедешь в такую глушь, где забудешь и губы твои, и тело, эту глушь, несомненно, настигнет сушь, будет лист поутру абсолютно белым. Ничего не найдёшь на земле впотьмах /я заглядывал в ночь, прислонившись к двери/… Вся живая вода на твоих губах, оттого лишь в губы твои и верю.