Рано утром, орехи замачивая в меду, сочиняя поэму, балладу, а может, скерцо, выбирает художников Бог по размерам душ, выбирает художников Бог по масштабу сердца. Слева море бездонное, справа кричит сова. Хмурит брови создатель, какой-никакой — родитель, а потом говорит: вам назначено рисовать, вам назначены краски. Потом говорит: идите.
И уходят они, забывают себя, живут. По причине, что зимы до одури ледовиты, мудрецы, астрономы, волшебники наяву посвящают любовь продолжению алфавита.
По трамвайным суставам кого-то вагон трясёт, панорама нелепа, как лошадь того гасконца. Бог печально смеётся, он смотрит на это всё. Бог берётся за кисти, поёт и рисует солнце. Бог рисует лицо. Наконец узнает лицо, заполняет пробелы ночей, оставляет прочерк. Ты катись, ну пожалуйста, чёртово колесо, от далёких и близких моих, от родных и прочих. Ты катись, невозможное катанье да мытьё по проспекту, где серый окрас и немного Блока. Но подальше от нас, и особенно от неё, для которой опять я зачем-то пишу про Бога.