Ты лучше посиди и помолчи, за умного сойдешь.

Не могу понять тех писателей, которые уехали. Россия — рай для писателей. Но я никак не пойму читателей, которые здесь остались. Россия — ад для читателей.
Степень бабьего достоинства нужно измерять количеством тех, от чьих объятий они уклонились.

Мне не нужна стена, на которую я мог бы опереться. У меня есть своя опора и я силен. Но дайте мне забор, о который я мог бы почесать свою усталую спину.

Цели в жизни нет. Все в жизни лишь средство, как сказал В. Брюсов, стихотворец

Всё будет у всех. У каждого мёртвого будет припарка. У каждой козы — баян, у каждой свиньи по апельсину, у барана — новые ворота.
Роковое заблуждение Ницше, будто наступило засилье интеллекта и надо спасать инстинкты.

Любую подлость оправдывать бальзаковским: «Я — инструмент … на котором играют обстоятельства».

Интересно, есть ли на свете такая держава, где так часто слышишь (чаще, чем ежедневно) — стрелять! Стрелять таких надо!

Не всякая простота — святая. И не всякая комедия — божественная.

Философские камни в печени.

Что же мне теперь? Быть ли мне вкрадчиво-нежным? Быть ли мне пленительно-грубым? Черт его знает, я никогда не понимаю толком, в какое мгновение как обратиться с захмелевшей…

Мне ненавистен «простой человек», т. е. ненавистен постоянно и глубоко, противен и в занятости, и в досуге, в радости и в слезах, в привязанности и в злости, и все его вкусы, и манеры, и вся его «простота», наконец.

С миру по нитке — голому петля.

Что же, и я Россию люблю. Она занимает шестую часть моей души.

Что же, и я Россию люблю. Она занимает шестую часть моей души.

В России писатель — это общественная фигура, это целое учреждение, на которое люди смотрят с благоговением и надеждой. Россия традиционно литературная, если можно так выразиться — литературоцентрическая страна, где литература, подобно философии, берёт на себя задачи интеллектуальной трактовки окружающего мира и, подобно религии, взваливает на себя бремя нравственного воспитания народа.

Россия ходила не в лаптях. Россия ходила в сапогах, прочных, смазанных дегтем, а то и хромовых. Она ходила в теплых валенках, в полушубках, в тулупах, в сюртуках, в косоворотках, в сарафанах, в высоких женских сапожках, в длинных платьях, в картузах, в цилиндрах, во фраках, в крахмальных манишках, в костюмах-тройках, в крылатках (как, например, пролетарский писатель Горький), в лисьих шубах, в собольих шубках, в бобровых шапках и воротниках, в персидских шалях, в голландских кружевах, в ярких ситцах, в сукне, в соломенных шляпках, под яркими зонтиками, в шелку и атласе, в коралловых бусах, в нарядных черкесках, удобных и здоровых для тамошнего климата халатах (если взять Среднюю Азию). Дубленые женские шубки с опушками, украшенные и вышитые, были обыкновенны в России. Да и вообще странно было бы в России хотеть что-нибудь купить и не купить. Не найти, не достать, по-нашему. В России было все, что было в тогдашнем мире, да сверх того было немало и своего, российского.

Ложь, ложь, ложь…
Ложь — во спасение,
ложь — во искупление вины,
ложь — достижение цели,
ложь — карьера,
благополучие, ордена,
квартира…
Ложь! Вся Россия покрылась ложью
как коростой.

И вот этот маломощный, темный, органически склонный к анархизму народ ныне призывается быть духовным водителем мира, Мессией Европы…
«вожди народа» не скрывают своего намерения зажечь из сырых русских поленьев костер, огонь которого осветил бы западный мир, тот мир, где огни социального творчества горят более ярко и разумно, чем у нас, на Руси. Костер зажгли, он горит плохо, воняет Русью, грязненькой, пьяной и жестокой.