Дотронуться. Обжечься. Промолчать.
Лизнуть губы прокушенную мякоть,
И, уходя, привычно не заплакать,
Сглотнув слова, которые горчат.
Под кожей боль — столетнее вино —
Ни выплеснуть, ни допьяна напиться.
Внутри живет подстреленная птица…
Добьешь? Приручишь? Выпустишь в окно?
Я писать о тебе не могу, и довольно об этом.
Я тебя попытаюсь сюжетом иным заменить…
Говорят, перед казнью дают закурить сигарету.
Перед самым концом — сигарету дают закурить.
Ты представь себе:
двор;
столб с веревкой;
скамейка под стенкой…
В самом деле, представь:
чисто-начисто метеный двор…
Кто-то хмуро молчит.
Кто-то возится с мылом и пенькой.
И застыли часы.
И зачитан уже приговор.
Есть такие друзья, каких не найти верней,
Они будут с тобой до самых последних дней.
И когда над городом ядерный встанет гриб —
Не покинут тебя, чтобы ты не один погиб.
Вы совпали во всём: по родинкам и рубцам,
По рыданиям матери, по нелюбви отца,
Вы совпали так, как будто бы паззл в руках
Сложился легко у Господа-шутника.
Есть такие друзья, какие не предадут
И разделят легко любую твою беду,
Но писать про них не хватит любых чернил —
Потому что ты всего лишь их сочинил.
Хома хомячит в своей норе —
Там у него запас,
Бобик устроился в конуре,
Бобик, чужие — фас!
Мишка — в берлоге, сова — в дупле,
В улье звенит оса.
Крысы — пока что на корабле
(Алые паруса).
А человек — необычный зверь,
Более деловой,
Он покупает балкон и дверь,
Крышу над головой,
Шторочки, креслица и ковры,
Погреб и сеновал, —
Опасный квартальчик для разных отбросов.
Прокуренный бар, чуть почище помойки.
Часы шепчут: «Полночь», а местные косо
Посмотрят опять на мужчину у стойки.
Наверное, псих, раз одет во всем белом.
В руках — даже кейс идентичного цвета.
Следит за часами и выглядит нервным,
Весь бледный, как будто пришел с того света.
Вдруг дверь распахнулась. Вошел кто-то в черном.
Его тут же Белый окликнул из тени,
И Черный сел рядом, чертовски довольный,
И крикнул: «Двойную текилу!» бармену.
— Опять опоздал! — пр…
Хотите, я побуду Вашим псом,
Лохматым, романтичным
сенбернаром?
Хотите, я пребуду Вашим сном,
Лирическим или сплошным
кошмаром?
А может быть, мне сковырнуть
звезду?
Оправить в серебро и в алых лентах,
Приплюсовав шалфей и резеду,
Вам поднести коленопреклоненно…
Настало время выдачи слонов
И превращений черепашек в принцев!
В любой любви — гармония без слов,
Хотите, я побуду Вашим псом —
Усатым бестолковым фокстерьером,
Чтобы твердить за Вами в унисон:
«Мы не привыкли к вычурным манерам!»?
Хотите, я залезу к Вам в кровать,
Чтоб ткнуться в Вашу щеку мокрым носом,
А если Вам приспичит горевать —
Уставлюсь Вам в глаза с немым вопросом?
Хотите, я отдам Вам свой обед,
Сыграю на хвосте кошачьей скрипки,
И списком песьих крошечных побед
…мне бы выреветься сейчас как следует,
да ни черта не плачется,
даже в такой вот ерунде — неудачница.
ни тебе слез, ни бабской святой истерики —
только костяшки сбитые, да билет в Америку,
да дом пустой, разрушенный и неприбранный —
никакой красоты, никакой романтики.
а по жизни-то обычно другие выигрывают —
у которых косы да бантики,
нега томная в глазах накрашенных тщательно,
и запястья тонкие, беззащитные, слабые.
им, принцессам, непременно везет на спасателей,
и все их сказки, конечно, кончаются свадьбами —
а не костяшками сбитыми, и билетом в чужую Америку.