Вирджиния

Уязвимость — у каждого своя, но то, в чём уязвим каждый, — это чувство собственного человеческого достоинства. Человек не может жить с растоптанным чувством достоинства…

Чувство собственной важности (величия) — ЧСВ — это порок, в котором не хочется признаваться даже самому себе, но в то же время подогреваемый при каждом удобном случае. Подогревает ЧСВ унижение достоинства других и превозношение собственной значительности (важности).

Человеческое достоинство и собственное величие — антогонисты, как добродетель и порок.

Самолюбие — настолько мощная эмоция, что способна генерировать любовь. Стоит только кому-то потешить человеческое самолюбие, как услышишь в ответ:
— Люблю тебя!!!

Закон бумеранга никто не отменял. Бумеранги кончились…

У Мироздания не бывает ничего незначительного. Кажущиеся незначительными события имеют далеко идущие последствия. Они непременно окажут влияние на твою жизнь: не прямое, так косвенное.

Многих конфликтов удалось бы избежать, если в общении вместо прямой указующей палочки, бьющей наповал, — знак восклицательный мы использовали бы палочку кривую — вопросительный знак. Она может творить чудеса. Задавая вопрос оппоненту, мы побуждаем его подумать или вопросом ответить на его вопрос, также побуждая к размышлению… Волшебный вопросительный знак может погасить разгорающийся конфликт.

Балансировать на грани фола — это делать критические замечания незнакомому собеседнику, не задумываясь о том, что играешь с ним в жмурки в тёмной комнате, причём «жмурящийся» — не он, а ты.

Не болтай со всеми подряд о себе попусту: не будь простодырой (ым). Твои Простота и Доступность могут сыграть злую шутку, открыв путь для Коварства. Оно может закинуть на необитаемый остров, где забыть придётся не только о болтовне…

Если ты сочиняешь тексты, довольствуйся именем — автор.

Не называй себя писателем. Пусть так назовут тебя читатели.

Писательство — это жар души, осенённый Богом, который есть свет и добро.

Писатель от Бога — просвещает.

Автор от дьявола — жжёт и калечит души читателей, низвергая их во тьму и невежество.

Хуже всего то, что мы окружены глухой стеной непонимания, точнее, нежелания понять. Приоткрывая потайные уголки своей души, мы рискуем стать объектом всеобщих насмешек и, как уже не раз бывало, наше откровение будет гласом вопиющего в пустыне. Понимание, желание понять — вот в чем нуждается рассказчик.

Писательский труд ассоциируется у меня скорее с искусственным оплодотворением, а не с чувственным наслаждением, смешанным с неким комплексом вины, как в юношеские годы. Все происходит строго по правилам, зафиксированным в договоре с издателем, и пишущая машинка подчас вызывает у меня чувство отвращения. Это меня пугает: я вовсе не претендую на звание Томаса Вулфа наших дней, но все же мне хотелось бы оставаться именно писателем, а не халтурщиком от литературы.