Он достался ей ещё от деда с бабкой: старый и местами лысый попугай, со сведённой навсегда артритом лапкой и с дурацкой кличкой Йокарный Бабай.
А откуда он у деда появился, то история скрывала от неё. Попугай тот очень много матерился (так, что в в первый раз аж уши отняло), не умел летать уже лет восемь-десять, обожал орехи, кетчуп и коньяк. Был всегда сварлив и очень редко весел. Обижался на неё за просто так, утыкался клювом в угол в коридоре, колупал его, и хохлил тощий зоб. И с годами появ…
… показать весь текст …

Есть один друг, понимаете, идиот. Продал свой дом, на те деньги купил завод, там производит маски — но нет, не т. е. Зайцев, лисичек, слоников — для детей. Маски отвозит в школы и детсады. Дети смеются — звонко, на всё лады. Мог продавать, но он дарит их просто так.
Что тут сказать, понимаете, он дурак.

А у соседа тоже произошло: взял рюкзачок и покинул подъезд пешком. Так и идёт, уже семь с половиной лет. Ну ни дурак ли, скажите, такой сосед? Кто-то его видел, кажется, в Туапсе. Фото с вулкана…
… показать весь текст …

Кассирша в «пятерочке» вымажет губы lancome. Старушка в платочке духами надушит платочек. Олеся получит от Павла в подарок айфон, и Леночка хочет, но Леночка ишь чего хочет.
Немножечко пьяная девушка лет сорока вернётся с работы с огромной охапкой букетов: от службы охраны, юристов, всего ОТК, начальника, зама, Людмилы Петровны и Светы.
Марине подарят два жёлудя и пластилин бесформенной массой (но скажут, что это овечка). Алёна сама себе купит путёвку в Турин. Наташе подарят сережки (хотелось колечко).
А Яна решит, что не будет вообще отмечать. Ей чужды до дрожи все гендерные предрассудки. Зайдёт в свой рабочий аккаунт и вылезет в чат, а там виртуальным букетом цветут незабудки.
И море цветов, будто где-то цветочный завод взорвался, и взрывом весь город по шею накрыло.

Когда это всё происходит всего лишь раз в год, то выглядит глупо, но все-таки выглядит мило!

У Машки со второго жил бульдог. Ужасно страшный, старый и слюнявый. Ночами спал он возле ее ног на коврике у синего дивана. Во сне он оглушительно храпел. Как трактор и почти как перфоратор. Он Машке триста лет, как надоел. Давно мечтала сдать его куда-то, и навсегда забыть, как жуткий сон, наполненный блохами и слюнями. Наверное, об этом знал и он, седеющий бульдог по кличке Санни.

Он ей всегда старался угодить. Тайком ей клал сосиски под подушку, молчал, когда душа хотела выть, и ласково лиза…
… показать весь текст …

Взрослые — потерянные дети. Где-нибудь на ярмарке, где громко, ярко и торгуют всем на свете. Где легко запутаться ребёнку, заглядеться на шары с огнями, на веселых клоунов и мимов. Где остаться без защиты мамы страшно и почти невыносимо.

И стоишь, с подтаявшей конфетой, в розовой панамке и сандальках, и во всем разгаре праздник лета, и рябит в твоих глазах, как ярко. И минутой раньше, было классно. Эта яркость только веселила. А теперь она тебе опасна, эта разноцветная могила, эта свалка мусора…
… показать весь текст …

Ветер играет страницами фотоальбома: перевернёт, отмотается время назад. Серое фото, семья возле нового дома, в этом году этот дом отмечал пятьдесят.
По черно-белым от времени выцветшим лицам можно прочесть настоящую суть тех времён. Ветер читает, неспешно листая страницы, жизни людей, не оставивших даже имён, только картинки, стоп-кадры с моментами счастья (фото — гербарий из счастья, дотронься — и в прах): праздничный стол, летний пляж, побежали купаться, утренник, ёлка, мальчишка в коротких ш…
… показать весь текст …

Сегодня будет особый вечер: я из шкафов отпущу скелеты. Мне тут сказали, что время лечит — вот и проверю на деле это.

Мои скелеты, гремя костями, из шкафа выйдут. Пройдут на кухню. Я назову их сейчас гостями. Как на духу расскажу все слухи. Я угощу их вином и чаем. Я приготовлю им вкусный ужин. Я расскажу им, как я скучаю по тем из них, кто был раньше нужен как море рыбе, как воздух лёгким. По тем, кто мир мой разбил на части. Я расскажу им, как было горько топтать ногами былое счастье.
Они…
… показать весь текст …

Птицу счастья ловила, кормила, потом отпускала. Отпустила всех джиннов из ламп — пусть живут, как хотят. Улыбалась в ответ тем, кто скалился волчьим оскалом. На последние деньги кормила дворовых котят. Выбивала по первому снегу ковры-самолеты. Продавала волшебные палки: пучок за пятак. В сапогах-скороходах неслась по утрам на работу, раздавая прохожим удачу. Всем-всем. Просто так.
Не считала себя никогда ни колдуньей, ни феей. Каждый раз удивлялась творящимся с ней чудесам.

Чудеса происходят в том случае, если в них верят. Но ведь главное чудо, всегда, безусловно, ты сам.

И она была чудом — таким, что случаются в сказках. Улыбалась проблемам, ромашки дарила врагам. И в ответ этот мир был, как солнечный лучик, к ней ласков. Он дарил волшебство, каждый день полкило-килограмм.
А она, получив волшебство, расставалась с ним мигом. Раздавала немедленно тем, кому было нужней.

Лепестки семицветика сохнут гербарием в книге.

И скажите теперь, что нет в мире волшебниц и фей.

Дети не несут домой щенков и не выжигают лупой буквы. Не плюются через щель в зубах и не строят больше шалаши. Детство с карамелькой за щекой как на старом фото стало мутным и живым осталось только в снах. В пыльных уголках моей души.
Там ещё стоит мой старый клён, а на нем висит моя тарзанка. Сяду на неё и полечу, выше крыш и даже облаков. Там карбид, селитра и гудрон, там велосипед «дружок» и санки, там есть сейлормун и пикачу и всегда коленки сбиты в кровь.
Дети разучились быть детьми и сидят с айфонами на лавках. Ходят в белых джинсах погулять, возвращаясь чистыми домой. Значит, пачкать джинсы будем мы! И гонять на самокатах в парках! Нам придётся маленькими стать, чтобы в детство взять детей с собой.
Подарить им мыльных пузырей, научить стрелять их из рогатки, лазить по деревьям, чердакам и скакать по крышам гаражей. Распугать всех жирных голубей, разгадать все давние загадки, чтобы возвратить детей щенкам, в детство луп, тарзанок и ежей.

У неё была страсть называть именами предметы. Чемодан Иннокентий тому был ярчайший пример. Самокат Анатолий, подставка для ёршика Света и десяток цветных на балконе прищепок-Валер.
И она иногда говорит: никуда не поеду. У меня заболела Наташка. Останусь лечить. Появлюсь на работе во вторник, не раньше обеда. И садится с икс-боксом Наташкой мутантов мочить.
В сковородке Степановне жарит на ужин креветки, из бокала Луи глушит литрами розовый брют, иногда в одиночку, но чаще в компании Светки (настоящей, не ёршичной. Светкой подружку зовут).
И, наверное, люди считают ее одинокой. Ни семьи, ни детей, ни каких-то котов и собак. Но их мнение, в целом, ее не волнует нисколько. Только ей выбирать, с кем ей жить, для чего жить и как.
И у них там кредиты, скандалы, собрания в школах, макароны на ужин вторую неделю подряд, а ее в это время стремительно мчит Анатолий в бесконечно прекрасный оранжевый летний закат.

Мой ангел, здравствуй. Это я пришла.
Тихонько глажу два твоих крыла.
Ты так устал, вчера был сложный день,
Ты отгонял от нас печали тень,

И беды отводил, улыбки слал.
Мой ангел, вижу я, как ты устал.
Я принесла тебе немножечко конфет,
Какао с пенкой и уютный плед.

Ты отдохни немножко, посиди,
Я буду рядом, у твоей груди
Стоять и защищать тебя от зла,
Как защищаешь каждый день меня.
… показать весь текст …

Как рассказать, чтоб ты понял всю суть об этом? Жизнь — это лето, но только короче лета. Зазеленело, жарит, коленки сбило, май был вчера, а сегодня засентябрило.
Как рассказать, не заставив тебя бояться? Вот тебе шесть, послезавтра уже шестнадцать. Это не страшно, когда ты об этом знаешь. Зная об этом, ты меньшее упускаешь.
Как рассказать, чтобы ты мне сейчас поверил? Видишь вот эти желтеющие деревья? Были по пояс они мне в начале лета. Ну, а сейчас я сама им по пояс где-то.
Я не пугаю тебя, я тебя спасаю. В тёмном углу жизнь не спрятана запасная. Ты постарайся не тратить, а жить моменты. Если жизнь — лето, то пусть будет вечным лето.

Всё очень сложно. Ей шестнадцать. В шестнадцать не бывает просто. Она идёт, не наступая на стыки тротуарных плит. Она вчера ходила с ранцем, была гораздо меньше ростом, а вот теперь она большая. А вот теперь она болит, а почему — не понимает, и всяким глушит эту боль. И никогда не скажет маме про первый крепкий алкоголь, про быстрый странный первый опыт, про хвойный запах гашиша.

Она идёт по тротуару, и с болью режется душа.

Душа как зубы, ненадолго и выпадет до тридцати, но может так застрять обломком, что коренной не прорасти.
А жизнь не лучший стоматолог и худший в мире ортодонт.

Как только отболит обломок, молочная душа сгниёт.

Смотри, вот впервые в сезоне гремит гроза. Озоновый запах пьянит посильнее рома. Вот дворник под деревом хохлится, как фазан, и небо хохочет до хрипа в раскатах грома.

Смотри, вот с мигалкой несётся автомобиль. И битва со смертью идёт у него внутри. Чтоб просто не думать о длинных рядах могил —

не смотри

Смотри, тополя распушились толпой цыплят, плюющихся в город снарядами липких почек. Смотри, как обстрелян практически весь асфальт рядами из жёлтых пахучих точек.

Смотри, если силы остались ещё смотреть — и слушай визг сирены, как полный страха крик. Чтоб просто не думать про то, как танцует смерть —

не смотри

Ты можешь просто закрыть глаза, когда гремит гроза. Ты в праве выбрать, на что смотреть, не покидая клеть. Ты можешь просто закрыть окно — и тут таится «но»:
… показать весь текст …

А после сказки будет быль: вернутся в гавань корабли, и будут ворохом в пыли лежать доспехи. Уйдут драконы на покой, и будет где-то далеко смеяться свергнутый король зловещим смехом.
Палач повесит свой топор на стенку в тёмный коридор, про боль, саднящую от шпор забудут кони. Поля, где шёл кровавый бой, всех павших спрячут под травой. Меч будет спрятан за трубой в углу балкона.
Она повяжет дочке бант и спрячет древний фолиант в старинный дедушкин сервант. Затянет песню.
И нити музыкальных фраз сплетутся в полотно-рассказ о том, что каждая из нас была принцессой.

Бес паники гуляет по стране. Он едет в супермаркетах в тележках. Он мерзенько хихикает на дне последнего в «окей» пакета с гречкой. Он носит маску и противогаз, покупку химзащиты встроил в планы, он лезет в мысли каждому из нас из соцсетей, газет, телеэкранов, он щупальцами ковыряет мозг, вы чувствуете, как он копошится? Ведь очевидно: это всё всерьёз, закрыты школы, офисы, границы, и сколько аналитиков в сетях! Сидят и ждут: приспустят страны флаги, а мы устроим пляски на костях, ведь есть и туалетная бумага, и гречка эта, чёрт её возьми, и в морозилке стая дохлых куриц.

Бес паники — который просто мы. Тушонки бес и опустевших улиц.

Считайте, это время для себя. Для игр, книг, кино и сериалов. Без паники, пожалуйста, ребят. Конец чего-то — он всегда начало. Всё кончится, и будет всё не так, как было перед этой истерией.

В честь этого я поднимаю флаг своей без беса паники квартиры.

Я в тебя, бородатый, не верю лет двадцать. Как минимум. Ты проходишь сквозь форточки, двери, решетки каминные, ты приходишь к детишкам зимой в каждом сказочном сне. Только вот никогда не со мной. Никогда не ко мне.

Помню, в восемь, ждала до рассвета под праздничной елочкой и на радостных взрослых смотрела тихонько сквозь щелочку. Ты опять не пришёл, и я думала: всё из-за них. Я ждала тебя, я зазубрила огромнейший стих, я надела костюмчик снежинки, серебряный бант… а они допустили ошибку: не ста…
… показать весь текст …

Эта осень явно неродная для семьи из прежних тридцати. Я ее такой совсем не знаю, но надеюсь, мне с ней по пути. По тому пути, где вдоль обочин до сих пор одетые стоят все деревья к октябрю, и ночью дышит паром стынущий асфальт.
Эта осень — чокнутый профессор, будто у Земекиса в кино. Завершить решила все процессы, что копились долго и давно: раздала всем сёстрам по сережкам, сестры рады, смотрят в зеркала. Доктор-осень в быстрой неотложке, человек и кошка, все дела, все ведь в осень запаслись котами, пледом, чаем и чуть-чуть вином. А она вдруг — раз! — и не такая. Осень, отраженная вверх дном. Осень без соплей, дождей, глинтвейна, бриджит джонс, резиновых сапог, тяжких дум и горьких сожалений, сырости с помпона и до ног, осень, непохожая на осень и ни на один другой сезон. Время для ответов на вопросы, input/output комфортных зон, время смены цвета светофора, время пять часов по сентябрю.
Осень, неродную прежней своре, если можно, я удочерю.

Ее хоронили ночью, под грохот грома. Никто не сказал речей, не заплакал молча. Без скорбной толпы из родных и едва знакомых. Один на один, на задворках дождливой ночи.

Ее хоронили быстро и воровато, брезгливо и грубо с её обращаясь телом. В том платье, в котором была хороша когда-то. Заляпанном грязью и бывшим когда-то белым.

Ее схоронив, ей никто не поставил камня. Никто не принёс ни цветов, ни венков, ни свечек. О ней постарались стереть моментально память, но память болела и знала, что будет вечной.

На этом погосте, где ей не бывать последней, о ней говорил только свежий неровный холмик, но скоро он скрылся под палой листвой осенней.

Мечты никогда не хоронятся по-другому.

А была ведь когда-то красивой: осиная талия, голубые глаза, губки бантиком, грудь колесом. Как безжалостна жизнь! Ничего от неё не оставила. Оплыла силуэтом, как свечка. Погасла лицом. Голубые глаза превратились в поблекшие серые. Шапка русых волос превратилась в седое гнездо. Из того, что мечтала, почти половину не сделала. Что-то не собралась, что-то пробовала — не свезло.

И ворчит постоянно: на мужа, на жизнь, на давление, на погоду, на пробки, на цены, на кошку, на дочь. А виной — зеркала…
… показать весь текст …