У многих на языке больше, чем в голове.

Не нужно слов, смотри в глаза, в глазах история твоя.

Каждая новая ошибка дурака — очередная ступень в его развитии…

—Моя мама всё ещё говорит, как мне надо себя вести, а я всё ещё её не слушаюсь.

Что делает память с нами — хранит и мстит за то, что не может вовремя отпустить, за каждый крючок, забытый внутри историй. Что делаем с памятью мы? Из ее сетей мы острым ножом всегда достаём не тех, о ком говорили, когда выходили в море.

Я выбрал дышать свободой, пьянеть слегка, наслаждаясь синдромом марсельского рыбака, нахваливать свой улов, прибавляя веса и рыбе, и ритму волн, и работе рук, и крепкой лодке, танцующей на ветру, и всякому другу, достойному интереса. Я долго сидел на досках, прилив стучал, и сердце гудело и билось, скрипел причал, качались чайки, у рыб чешуя рябила. И что-то случилось с памятью — всплеск, удар весла о воду, однажды о никогда, и я не вспомнил, не вытащил, что там было.

У рыбной деревни привычно шумел народ, торговля шла, улов высыпали в лёд, искали своё, бросали на стол монеты.

И я не узнал себя и людей вокруг, но стали весомы и рыба, и ловкость рук, и крепкая лодка, и всякий достойный друг, и легкое сердце, и нового дня приметы.

Не только люди научились
На лица маски надевать,
Теперь и души точно также
Замком амбарным закрывать.

Закон сохранения в действии: у людей без чувства юмора обычно более высокое самомнение

Я редко вижу женщин в платьях. Платье — это очень красиво.

Мой диагноз: «болею тобой», — а такое не лечится.
Тут бессильны помочь экстрасенсы, врачи и целители…
Говорят: «В этом возрасте чувства — без поручней лестница.
Неужели подвергнуться риску паденья хотите вы?»

Отвечаю: «Друзья, по земле предостаточно хаживал.
За заботу спасибо, но крылья сложить не заставите.
Если женщиной жив, так зачем хоронить себя заживо?
Не лечите того, кто влюблён, как мальчишка без памяти…»