оказалось, нет противоядия от отчаяния,
каждый месяц изволь пережить рецидив;
можешь дать вековечный обет молчания
и уехать, никого не предупредив,
но ведь однажды вернёшься нечаянно,
всё с той же дырой в груди.
соседи будут кричать, как всегда кричали,
дождь будет греметь водосточной трубой;
можешь злиться и пожимать плечами,
ввязываться в неравный бой,
но тебе причинили ровно столько печали,
сколько ты мог унести с собой.
…просыпаться поздно, лежать в постели, собирая сны в круглый ковш ладони, расставаться с сонной истомой в теле, с хрипотцой и леностью в мягком тоне, до обеда прятать лицо в подушке и смотреть в окно, по весне скучая. оставлять повсюду смешные кружки с недопитым кофе — а может, чаем, — долго чистить зубы, танцуя в ванной, подпевать, фальшивя, весёлой doowit, не бояться дел и гостей незваных, открывать все окна — и пусть, пусть дует! тратить сколько хочешь часов на сборы и гулять, пока не наступи…
Автор более известна под псевдонимом Сделай громче
начинается снег,
будто заново жизнь начинается,
будто заново женщина
с вечера стелет постель.
начинается так,
как домашний пирог начиняется
молодыми грибами
к приходу внезапных гостей.
начинается снег.
начинается новая вьюга,
засыпая обломки трагедий
и гвозди голгоф.
мы ещё влюблены.
мы ещё не касались друг друга.
На белом свете и зима бела,
(и разве важно, что там, в междустрочье).
Вот человек встаёт из-за стола,
к окну подходит,
а смотреть не хочет.
Он знает дом напротив, знает сквер,
машины на обочине, парадный,
он знает, что соседский фокстерьер
гуляет в это время.
И досадно,
что ничего не скрасила зима,
не обманула и не удивила,
а только чуть пространство забелила
и, слава богу, не свела с ума.
Это больше не весело, господи, больше не весело.
Посмотри на меня! Я допетая песня, я месиво
из тоски и отчаянья. Тыкают пальцем — жива ли?
Надоевшая жвачка — жевали, жевали,
бросили.
Подари мне покоя — осенью.
Подари мне надежды искренней.
И глаза чтоб не солью — искрами.
Подари мне себя настоящего.
Я пропащая, боже, пропащая.
Я скулящим щенком, комочком.
Я — не ставшая славной дочкой.
Я бросавшая, чтоб не брошенной.
Я всегда и везде непрошеной.
Я тебя забываю. По клетке. По волоску.
С каждым весело улыбнувшимся мне прохожим —
Очень милым, но на тебя ничуть не похожим…
Забываю тебя по каждому пустяку…
Я — как бывший курильщик, бросивший наркоман,
Будто плод, слишком рано оторванный от плаценты.
Я цепляюсь за жесты, запахи и акценты,
Чтобы выжить. Или чтоб не сойти с ума.
С каждой пятницей, с каждым градусом и глотком
Забываю тебя так ромово и мускатно…
А потом лишь одним нетрезвым своим звонком
Лишь одним сообщением, будто бы молотком,
Я за пару секунд забиваю тебя обратно.
Солнце печёт беспощадно сёла,
Словно печеньки к чаю.
Ты научил меня быть весёлой,
Даже когда печально.
Сёла… посёлки… в реке — водица…
Сахар у проводницы.
Ты научил меня так сходиться,
Чтобы не породниться.
Быть адекватной и неревнивой,
Чаще смотреть сквозь пальцы…
Солнце безжалостно жарит нивы,
Только они не парятся…
[Видишь, какая у нас Россия,
Кроткая и босая.]
выбаливать его из себя: по кирпичику вынимать,
вытеснять, выплакивать, вырифмовывать,
табачным дымом выкуривать в форточку. заранее знать,
что каждого следующего — выбраковывать:
сравнивать, измерять, понимать, что не соответствует,
не магнитит, не выходит из берегов, током по венам не разливается,
он мой самый грандиозный провал, моё сумасшествие,
мысли внутри меня снарядами разрываются…
хочется его (желанием алкоголика), на прощание — на посошок
залпом выпить. разом. до дна. до последней капли.
детское: «мама, я опять родила от него стишок»
взрослоё: «мама, я снова на те же грабли»
Моя дева-Мария, пророк мой, мой добрый пастор
Та, что любит Стругацких да кеды на босу ногу:
Я тобой заболел и давно не ищу лекарства
Просто хочется пальцами шею твою потрогать.
Моя девочка-рыжик, что носит в глазах закаты
Ты нередко мне снишься, а я постоянно плачу
(Это, видимо, часть уготованной мне расплаты)
И, наверное, знаешь, — здесь быть не могло иначе.
Наше счастье — как бабочка, та, что в твоей ладони:
Тихо-тихо порхает, стремится её покинуть.
Но ты знаешь сама — кто о чувствах хоть звук обронит: —
Под жестокий удар непременно подставит спину.
Потому мы молчим, сделав лица как скан на паспорт
Ибо дав слабину, будь готов — в тебя бросят камнем.
Много у Господа не проси —
Занят он в облаках.
Мудрость народная что гласит?
Счастье в твоих руках!
Перед Создателем все равны,
Глупо подарков ждать.
Руки нам, собственно, и даны
Выковать благодать.
Верю, стараюсь, кую, кую,
Опережая всех,
Непритязательный свой уют,
Простенький свой успех.
Но иногда из-за пустяков
Гасится мой азарт:
Моя. Никто не отберет.
Теперь ты здесь, я чувствую — ты рядом.
Шепчу: привет. И мир — наоборот.
И кровь в ушах звенит горячим ядом.
Моя. И глупый мой язык,
Не в силах замолчать, все треплет имя.
И кажется, вот-вот настанет миг —
И эти пальцы встретятся с твоими.
И не отдерну, нет — переплету.
Как никогда не смел и думать даже.
И поднесу к лицу — к щеке, ко рту, —
Не поцелую. Не прильну. Поглажу.
Да мне и хватит. Просто — так тепло.
И в то мгновенье… да и в те, что были…
Намокли в луже мокасины, хотя дождя не обещали…
Она купила апельсины, идя за прочими вещами,
И не купила то, что надо, ни для борща, ни для салата —
Не разражайся канонадой, пусть даже вовсе не со зла ты,
Молчанья не тяни резину, разумного не жди ответа…
Она купила апельсины — так не ругай её за это,
Не разбирай теперь до хруста поступок странный и невольный —
Да потому, что просто грустно, а также холодно и больно…
Когда-то небо было синим, но от печали стало серым,
Она купила апельсины, а не картошку и консервы
И зря пугается, смешная — не будет ни суда, ни тюрем,
Пусть апельсин напоминает ей солнышко в миниатюре,
Ежедневно к шести становлюсь я совсем разбитой,
И мечусь, словно в клетке. Наверное, неспроста.
Видно, ты где-то там тоже ходишь почти убитый.
Непослушные пальцы дрожат и роняют нож.
На другом конце города ты удивишься стуку.
Если это — примета, возможно, что ты придешь,
Или даже приложишь к фантому пореза руку.
Мама мне говорит: — Я увидела сверху рай.
Там холмы и река течёт, умирать не страшно.
Отвечаю я маме: — Не надо, не умирай.
Я не знаю про рай, но, наверно, он свой у каждого.
Лично мне бы и там хотелось увидеть снег.
Как блестит он на солнце, падая ниоткуда.
Мама тихо вздыхает: — Мне жаль, но там снега нет.
Да и солнца там тоже нет, хоть светло, как утром.
— Это грустно, что там нет осени, наших зим.
Говорят, там другое время, другие краски.
Я веду её под руку медленно в магазин.
Нынче скользк…
В твоей душе я бомж.
Скитаюсь по углам.
Но ты меня не трожь,
мне мало надо:
скамейку где-нибудь,
весеннего тепла
и сказочную жуть
глухого сада.
Среди пустых аллей
бродить по целым дням,
порою сто рублей
занять на пиво…
Я бомж твоей души.
Не гонишь ты меня —
Есть вещи, о которых очень трудно говорить и писать. Они лежат где-то на границе сознания, в той области, где живет поэзия и где рождаются чудеса(хотя в них принято не верить). Одна из таких вещей — чувство родственности у людей, совершенно не знающих друг друга.