Мы сами себе выбираем судьбу,
набросан сценарий на светлом экране,
и август к губам поднимает трубу
сыграть увертюру для осени ранней.
Трубит журавлей улетающий клин,
я знаю, я помню, как это бывает,
как ранний
сентябрьский снег
покрывает
туманную даль бесконечных равнин.
Мы сами себе выбираем друзей,
а если их нет, это значит — не надо —
Я всё начну сначала, и вернусь
в то прошлое, где снег сыпуч и жёсток,
где эту жизнь я пробовал на вкус,
как сигарету пробует подросток.
В то прошлое, где много лет назад
мне ничего беды не предвещало,
я возвращусь на день, на миг, на взгляд
проститься с ним и всё начать сначала.
Мне вспомнится бульварное кольцо,
асфальт в дожде, окраинный суглинок,
и терпкое грузинское винцо —
Вдова Клико московских вечеринок.
Я вспомню тот автобусный маршрут,
где вечно без билета ездил — грешен,
Пишите стихи вечерами, пишите стихи,
пишите короткие строки и длинные строки,
и пусть вечера вам не будут страшны и жестоки
под медленный шёпот, под лиственный шорох строки.
Пишите их ямбом, хореем, неведомо чем,
простите себе их нестройность, нескладность простите,
простите себе, что вы живы, и просто живите
в той самой короткой и самой смешной из поэм.
И если от жизни кружится ещё голова,
и осыпь осенней листвы отзывается светом,
об этом загадочном счастье, и боли — об этом
всего-то и надо, что просто придумать слова.
А что их придумывать, если у самой руки
вчерашней листвы полыхают прощальные флаги…
Представляю вам, друзья, стихи замечательного поэта, нашего современника Михаила Розенштейна.
…и задумчивый город засыпан опавшей листвой,
и пронзителен воздух — такие теперь времена…
Это поздняя осень кружит над моей головой,
жёлто-красная осень, так странно похожая на те, которые были, и, видишь, куда-то ушли,
оставляя не то, чтобы грусть, и не то, чтобы боль,
но какую-то смуту, и запах подмёрзшей земли,
перемешанный с небом и с той же опавшей листвой.
А над миром горят фонари, всё горят фонари,
так иди, унося эту смуту под синим плащом,
и, как в детстве, опять сам с собой говори. Говори,
что листва облетает на свете, а ты ни при чём.
Вот и слушай пресветлую песню осенних сонат,
осенённую сумраком солнца, как сонной свечой,
понимая, что ты, как всегда, навсегда виноват
Есть больное наследство,
есть стихи на столе,
есть любовь — это средство
выживать на земле.
Выживать, не старея,
не сжигая ни дня,
ни о чём не жалея,
никого не виня.
Над вчерашним ночлегом
облака чередой,
листопадом и снегом,
и вечерней звездой,
и потерянным домом,
и бессонницей, и чем-то очень знакомым
А в моем феврале сыплет снег вперемешку со звездами,
Мой февраль — осторожный смычок сердца тоненьких струн,
Он болеет стихами, хандрит недописанной прозою
И живет под одной самой вечной из всех бывших лун.
Мой февраль зверобойным настоем врачует тревожное,
Он рубашек любитель, ценитель
горшечных цветов,
И прощается первым из всех с утекающим в прошлое,
Растворяясь под двадцать восьмым из небесных мостов.
На транзитных метелях, ветрах, сквозняках добирается
Ровно год до меня да февральских ка…
Я пью за разорённый дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоём,
И за тебя я пью, —
За ложь меня предавших губ,
За мёртвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас.