Ночные мысли должны рождать то ли философию,
То ли иные формы душевного классицизма.
Но ночь приходит и старательно множит фобии,
И укорачивает наши и так небольшие жизни.

Свеча горит неохотно, мрак отступает временно,
Вокруг на тысячи миль стабильная тишина,
Но мне так дьявольски хочется быть уверенной,
Что эта жуткая ночь тебя не лишает сна.

Что твое сердце по-прежнему бьется легко и правильно,
Что твою грудь не сжимает в ханжеские тиски,
Что с этой тьмой только я до утра могу разговаривать,
Что только я позволяю ей рвать себя на куски…

Я дышу словно зверь прерывисто, тяжко, себя загнав
Прямо в клетку, в самый несчастный угол
И густая ночь отваром прибрежных трав
Обжигает мои потрескавшиеся губы.

Сердце бьется, отбывая последний срок
Среди ребер моих пожизненным заключенным,
Но, как странно, что не рушится потолок,
Не врывается вьюга в матовость спящих комнат.

Я любила тебя по-дьявольски, вопреки,
Я любила тебя безмолвно, неотвратимо.
И любовь теперь эта рвет меня на куски,
Становясь временами просто невыносимой.
… показать весь текст …

Не уходи. Я начну умирать по-цветаевски, в ожидании меркнуть и стыть. Вмиг погаснут все вывески, надписи, город станет безумно пустым. Обнимай, обожай меня досмерти, до последнего вдоха держи. Я, замерзшая от одиночества, вспоминаю как хочется жить. Вспоминаю, чем пахнет бессонница, когда в чате с тобой утра, я не знаю кому люди молятся, когда им расставаться пора.
Мы не властны над сердцем, прости его, за безумные строки прости, я твой запах вдыхаю, незримый мой, я минуты сжимаю в горсти, я клянусь и божусь, богохульствуя, я смеюсь и реву невпопад.
Просто знай, я нутром тебя чувствую,
уходя, возвращайся назад.

Нет ничего в ночи кроме тихих слов, звона ключей, да оплавленных белых свеч. Лунный ребенок смотрит из облаков, трогательно обещает тебя беречь. Где на крыльцо рассеянно свет падет, где тень укроет скраденные шаги… Дом, куда больше никто из нас не зайдет, стал оберегом от нечести и тоски, вьюги, седых ветров и песчаных бурь, в общем всего, от чего нас господь упас. Ночь обступает горький на вкус июль, дом, ставший лучшей крепостью не для нас.
Лунный ребенок прячется в облаках, больше не просит меня без тебя не мочь.
Тихой молитвой взлетает моя душа,
Чтоб навсегда превратиться в такую ночь.

Рядом с тобой существует желанье жить, это наверно и так уже очень много. В лужах осенних солнечный свет лежит, белые кеды надеты на босу ногу. Я убиваю время всем, чем могу, но без тебя оно не желает длиться. Ночи становятся горькими как в аду, где до тебя не дозваться, не дозвониться.
В сердце баюкаю наши с тобой мечты, только вперед — доверчиво и упрямо. Делишься крыльями, чтобы мы с высоты видели мир — прекраснейший и желанный. Чтоб ничего никогда не делить на два, чтоб навсегда остаться единым целым. Кажется, целую жизнь я тебя ждала, кажется, целую вечность тобой болела.
Я столько раз писала здесь о любви, но до сих пор ни капли о ней не знаю.
Только сейчас я готова отдать весь мир
за твое полуночное «я скучаю».

А может быть пустота — это слишком по-человечьи, слишком просто и внутренне, слишком больно. От людей остаются скупые речи в подреберье осевшие тонким слоем…
От людей остаются вещи, подарки, планы, а потом ещё песни, стихи и прочая ерунда. Ну, а если о главном — от них остаются шрамы. Шрамы разной величины остаются в нас навсегда.
От людей остаются привычки, тепло в ладонях или холод под сердцем, а реже — и то, и то. От людей остаётся эйфория или агония, и потом заменить их не может, увы, никто.
От людей остаётся щемящее чувство, горечь, фотографии, мелочи, жесты, улыбки след. Пустота — это слишком по-человечьи, тут не поспоришь. И всё тянешься пальцами к пальцам. но их там нет.

Последнее время скупа стала на слова, на выражения ласки и иже с ними. Но, Господи, словно в легких моих смола, когда они не вдыхают твоё же имя. Но, Господи, почему мне не объяснить, какой ты в моих стихах бестелесно-тёплый, какая меж нами прочная вшита нить, и как я смеюсь, шагая по битым стеклам. Как эти стихи молитвой цветут во рту, как я изгоняю демонов прочь со сцены, когда я кричу в промозглую пустоту, как голос мой лечит души, тревожит стены. Как все озаряет улыбка твоя, Господь, как в наши беседы вливается тот, кто Слышит. И пусть я сама сочиню свой молитвослов, но, главное, чтобы ты становился ближе.

Засыпать нужно с тем, с кем действительно этого хочешь,
Чтоб прижаться, шепнув на ушко «спокойной ночи»,
Чтоб забыть на секунду о спешке дурного дня.
Знать, что даже на расстоянии, даже молча,
Он всегда говорит «хорошо, что ты есть у меня».

Засыпать нужно с тем, с кем обычно живут твои мысли,
Кто способен дарить тебе нежность и смысл жизни,
Кто под точным прицелом тебя собой заслоня,
Обернется и скажет «какой-то дурацкий выстрел
И дурацкая смерть не отнимут ее у меня».

Мне не нужно читать чужое. На любви, как и на войне, слово каждое — пулевое. Между рёбрами. Где больней. Где уже не достать — не выдрать. Где исчерпаны все слова. И усталость, как Божья милость, дарит краткие ноты сна.
Вот мой мир — зарифмован насмерть. Слишком туго и горячо. Аве, милый. И будь же счастлив. Не жалей больше ни о чём.
Пропадаю без вести — молча. Пуля — дура, а смерть — тоска.
Вот мой мир — ты туда не хочешь.
И не ходишь меня искать.

Мы росли, становились взрослыми и пустыми, это как лепестки опадают осенью с красных роз, день за днем я все легче с губ отпускала имя — и однажды оно не вернулось и не спаслось. И все дольше пустует квартира, все дольше время на разбитых часах ползет, норовя застыть. Понимая, что мы не там и увы не с теми… Заливаем тоску, а чуть позже начнем курить.
Мы взрослеем, мой друг, и поэтому ты не хочешь больше знать как мои дела и мои стихи. И смешной разборчивый детский почерк я сменила на клавиатуру и каблуки. И еще, говорят, надежда умрет последней, лепестки наших дней укроют её постель. Я не помню как это — любить тебя без сомнений. Я не помню какое счастье жить без потерь.