За плечами проспекта играючи прячется вечер.
Догорает письмо, на руках оседает зола.
Время кончится здесь — этот час для конца безупречен.
Вечность будет считать наши мысли и наши дела.
И по новому кругу закрутит усталую душу,
Обновлённую тёплым забвением бросит в февраль.
Вечность любит нас, Марко, и чувствами крепкими душит,
Вечность любит нас сильно! Но после неё только паль…
Где чернеют местами нескладные воспоминания.
Снова тысячи лиц, снова сотни пустых дежавю…
Я люблю тебя, Марко, до встречи, пусть через прощание…
Я люблю тебя в этой и в следущей жизни люблю.
И какое-то качество просится, мысль, размер и стиль.
Мне зачем это всё? Мне по ночам бы спать.
Из ладошек сомкнутых истории отпустив,
Отдохнуть бы душой, чтоб снова душой устать.
Сурово метёт эта весна острое крошево.
Расколота ваза — примета проста: не к хорошему.
На перекрёстках торгуют с колёс нелегальными
Букетами броскими — мимозой, тюльпанами.
Жёлтую ветку сжимаю в руках до посинения.
Живая, поэтому страх — пулевыми ранениями.
«Миру-мир!» повторяю под нос желание-мантру.
Исполни, Дедушка Мороз, его к восьмому марта!
Крибле-крабле!
Абракадабра!
Он точно знал, как именно умрёт: не от болезни, тихо и в кровати.
Спокойной смерти на него не хватит. Спокойной жизни? Вряд ли. В свой черёд он всё пытался в мир нести добро и зла не делать — не было печали.
Два берега ему предназначались, два выхода: патрон или перрон.
Решили так. В раю или в аду. Он почему-то не боялся смерти. Смеялся, говорил — лихие черти меня врагам в обиду не дадут.
Когда сидел он, закрывал глаза, из ниоткуда выплывали лица. Не видел в этом повод веселиться, но был не…
Я сложил бы тебя из косых очертаний дождя,
Из щенячьего визга, из грязи и алого канта.
Ты опять обернешься, меня за собой уводя
в тихий утренний сон,
Нерожденный, как сын некроманта.
Я сводил непростые знакомства с тюрьмой и сумой:
То пытался бежать, то пытал без особых прелюдий.
Ты приснился однажды, подкинутый Смертью самой,
Невозможный. Непрошенный. Мой. Ни себе и ни людям.
Хорошо, что сижу, а не то б непременно упал.
Я осколками жизни запястья свои полосую
И твержу твоё имя, мой сын именованный всуе.
Тонкая, нежная в каждом живёт душа,
Или жила… даже эта поправка уже печальна…
Что случилось? Почему она умерла?
Что за рок сыграл злую роль? Где критичная грань отчаяния?
А быть может уснула?
Прячется в глубине,
Скрывшись в тёплый уютный плед
И ей счастье ночами сниться.
Как же хочется, чтоб наяву…
Как же хочется верить мне,
Что возможно с живой душой
жизнь пройти,
Общий голод во взглядах ловлю.
Небо кормит весны обещанием.
Неужели я снова люблю?
Столько чувств, что душа не вмещает.
И выходят они за предел,
Невидимки — Простите! Позвольте!
В эту морось, куда-то, к тебе…
Мои чувства, забывшие зонтик.
И вливаются в общий поток
Разговоров, дыханий, событий.
Почтальоны на чей-то порог.
От кого это? Вот… распишитесь.
И теряются снова в толпе
Мои чувства. Эх, индекс с ошибкой.
Вот ты спросишь меня: чем я занимаюсь тут?
Сплю не меньше, чем бодрствую. Долгий упорный труд
Почитаю чудачеством. Тоже мне добродетель.
Не прикрикнуть на ближнего — подвиг того честней.
Я его практикую. И вспоминаю снег,
Когда сильный ветер.
За два года забыла, как ехать в аэропорт,
И носить каблуки. Ну, а город? Советский торт.
Весь безе — из камня.
Очень много людей, на которых делю любовь.
Умиляет готовность подуть на моё бо-бо.
Но на кой она мне?
Общий голод во взглядах ловлю.
Небо кормит весны обещанием.
Неужели я снова люблю?
Столько чувств, что душа не вмещает.
И выходят они за предел,
Невидимки — Простите! Позвольте!
В эту морось, куда-то, к тебе…
Мои чувства, забывшие зонтик.
И вливаются в общий поток
Разговоров, дыханий, событий.
Почтальоны на чей-то порог.
От кого это? Вот… распишитесь.
И теряются снова в толпе
Мои чувства. Эх, индекс с ошибкой.