Шерше ля фам и промышленная революция

Историки науки утверждают, что паровую машину изобрели ради промышленной революции. Но это версия для учебников. Если же взглянуть на механизм внимательнее, возникают вопросы.

Вот цилиндр. Вот поршень. Вот его непрерывное возвратно-поступательное движение. И невольно приходит мысль: а не скрывается ли за всей этой инженерной строгостью старая как мир история под названием «шерше ля фам»?

В самом деле, трудно поверить, что человек способен годами возиться с чертежами, расчётами и котлами исключительно ради повышения производительности труда. Для такого упорства требуется более мощный источник энергии, чем уголь. Например, вдохновение.

Изобретатель смотрел на мир, вздыхал, мечтал, страдал и в какой-то момент решил выразить свои чувства техническим языком. Так появились цилиндры, клапаны, шатуны и прочие признания в любви, замаскированные под детали механизма.

Паровая машина оказалась первым в истории романом, написанным на языке металла.

Уголь давал тепло, пар давал движение, но настоящий импульс, вероятно, давала Она. Та самая загадочная муза, без которой человечество до сих пор сидело бы у костра и философствовало о невозможности технического прогресса.

Вообще большинство великих изобретений подозрительно напоминают попытку произвести впечатление. Один строит дворец, другой сочиняет симфонию, третий создаёт паровую машину. Методы разные, цель вечная.

Поэтому можно сформулировать альтернативный закон истории: цивилизация движется поршнем, но запускается вдохновением. И очень часто вдохновение носит женское имя.

Каждое техническое решение есть маленький роман. Каждый механизм хранит след чьего-то восхищения. А вся мировая инженерия представляет собой грандиозную попытку объяснить чувства через механику.

И если когда-нибудь археологи будущего спросят, что стояло у истоков промышленной революции, им, возможно, придётся признать: не только уголь и пар, но и вечное стремление мужчины совершить нечто выдающееся ради одной загадочной улыбки.
римечание6 Эссе

Мы взрослеем не тогда, когда понимаем мир,
а когда перестаём ждать, что он станет понятнее.