Макс Фрай

Это самое страшное — знать, что может быть лучше, чем есть…

долгая жизнь рядом с другими людьми сделала меня похожим на них, слабым и нерешительным любителем рассуждать, планировать, выжидать, кокетничать с судьбой, строить ей глазки — вместо того чтобы укладывать ее на лопатки, брать силой, действовать, не откладывая ни на миг, как я поступал в детстве.

Эта книга посвящается моему другу-amigo,

который однажды вынудил меня признаться, что я — из тех распятых, чьи призраки селятся под потолком в помещении судмедэкспертизы, суют дохтуру свои вериги: «Дохтур, это ж не кровь, да? Это ж кетчуп».

— Да какой кетчуп? — бурчит похмельный дохтур. — Самая что ни на есть кровь.

— Не кетчуп? — не унимается призрак. — Ну, значит, клюквенный сок…

А сам мертвый-мертвый, и завтра рано вставать, потому что воскресать позовут.

Если вам действительно кажется, будто я хоть что-то понимаю, имейте в виду, это иллюзия.

…но мы никому об этом не скажем, потому что люди делятся на тех, кто ничего не понимает и тех, кто не понимает ни-че-го!

Иногда надо дать себе волю, забыть обо всем на свете… и вспомнить обо всем остальном.

Тётка, ясное дело, не возрастная категория. Тётки бывают и в двенадцать лет.
В двенадцать может быть даже чаще, чем, скажем, в семнадцать, потому что к семнадцати многие влюбляются и снова впадают в младенческое состояние.

Моя система ценностей претерпела необратимые изменения. Былые приоритеты получили команду «вольно» и разбрелись, кто куда; возможно побираются по вагонам метро, бормоча нараспев, как мантру: «Сами мы не местные…»

И принялся грустить. Давно такой ерундой не занимался, но талант, как говорится, не пропьешь, все у меня превосходно получилось. К сожалению.

…Воспоминания -волшебная голубая таблетка от «сегодня».
По счастью, нам обоим не нужны таблетки от «сегодня». Жизнеспособный организм должен справляться с сегоднем самостоятельно.

Обычно так и бывает: упустишь какой-нибудь пустяк, какую-нибудь совершеннейшую мелочь, и все рухнет.

Люди вообще быстро ко всему привыкают, и это их самая сильная слабость.

Их нельзя послать подальше. Они и так живут далеко — дальше некуда!

— Ты ее любишь?
— Послушай, мне двадцать два года. Я чудом добрался до этого возраста, потому что слишком рано пробудился от дурного
сна отрочества. Каждое утро
последующих, бог его знает, пятидесяти лет мне предстоит вылезать из постели и как-то участвовать в повседневной
жизни. Я просто-напросто не верю, что способен справиться с этим в одиночку. Мне нужен кто-то, ради кого можно будет
вставать по утрам.

Низвержение в пропасть хоть на каком-то этапе худо-бедно похоже на полет, а вот падение в канаву совершенно безопасно, но дерьма наглотаешься на всю жизнь… и, чего доброго, привыкнешь к его вкусу!

Такое уж дело печаль: удовольствия от нее никакого, а времени и сил отнимает так много, что на другие дела почти ничего не остается.

Граждане, которые время от времени упрекают меня в высокомерии. Ну что тут скажешь, они по-своему правы. У меня есть мерка.
Она от рождения высокая, так получилось. У некоторых вот, например, длинный нос или массивный пенис — и что ж с того?©

Иногда у меня появляется глупое опасение, что когда я откуда-то ухожу, в этом месте все останавливается. Или еще хуже — гаснет, как экран выключенного телевизора…
— Телевизор — это аппарат, который стоит у тебя на улице Старых Монеток? — уточнил Шурф.
Я кивнул.
— Могу тебя успокоить, Макс: после твоего ухода ничего не останавливается и не гаснет. Я неоднократно проверял это утверждение на собственном опыте.
— Ну, если ты так говоришь, значит, я действительно могу быть спокоен, — улыбнулся я. — Осталось только убедиться, что экран не гаснет после того, как уходишь ты сам…
— Ты подарил мне хорошую тему для размышлений.

…Мы заняты, дорогой реальный мир, завари нам чаю, положи в буфет пирожки, а теперь, пожалуйста, закрой дверь с той стороны, оставь нас в покое.

Мало того, что деньги трачу, еще и выгляжу как идиот; впрочем, я и есть идиот, чего уж там.