Игорь Губерман

И понял я, что поздно или рано,
И как бы ни остра и неподдельна,
Рубцуется в душе любая рана —
Особенно которая смертельна.

Люди молятся, Бога хваля,
Я могу лишь явить им сочувствие;
Бог давно уже знает, что я
Уважаю Его за отсутствие.

Вот человек: от песни плачет,
Боится нищего обидеть,
Потом кого-то так ZVеZдячит —
Не приведи Господь увидеть.

Увы, когда с годами стал я старше,
со мною стали суше секретарши

Но пакости на свете нет сугубей,
Чем тихое культурное собрание,
Где змеи ущемленных самолюбий
Витают и кишат уже заранее.

Истая женщина каждому врёт именно то, что он хочет.

Мы от любви теряем в весе
За счет потери головы
И воспаряем в поднебесье,
Откуда падаем, увы.

(

***
Года промчатся быстрой ланью,
укроет плоть суглинка пласт,
и Бог-отец могучей дланью
моей душе по жопе даст.

***
А Божий гнев так часто слеп,
несправедлив так очевидно,
так беспричинен и нелеп,
что мне порой за Бога стыдно.

В Мельбурнском зоопарке у всех человекообразных взрослых и детей, самцов и самок — были скорбные и грустные лица пожилых евреев. Даже двое только что родившихся уже о чём-то тосковали. Я простоял там минут тридцать, когда приятель мой, молча куривший в стороне и видевший моё наслаждение, подошёл, чтоб усугубить впечатление. Знаю ли я старый местный анекдот? Конечно, нет. А дело в анекдоте было так: стоял на том же месте, где сейчас торчу я, точно такой же израильский турист. Стоял-стоял, потом не выдержал и спросил у вон того орангутанга: «Ицик, это ты?»

Я рассмеяться не успел, как оказалось, что орангутанг ему ответил: «Тихо, я на работе!»

Я живу — не придумаешь лучше,
сам себя подпирая плечом,
сам себе одинокий попутчик,
сам с собой не согласный ни в чем.