Игорь Губерман

Чего ж теперь? Курить я бросил,
Здоровье пить не позволяет,
И вдоль души глухая осень,
Как блядь на пенсии, гуляет.

Порою мы в суждениях жестоки,
но это возрастное, не со зла:
в телах у молодых играют соки,
а в душах стариков шуршит зола.

Увы, чистейшей пробы правда,
поддавшись кличу боевому,
как озверевшая кувалда,
подряд молотит по живому.

Когда взахлёб, всерьёз, не в шутку
Гремят семейные баталии,
То грустно думать, что рассудку
Тайком диктуют гениталии.

Жизни плотоядное соцветие,
Быта повседневная рутина,
Склеив и грехи, и добродетели,
Держит нас, как муху — паутина.

Я к тем, кто краен и неистов,
Утратил прежний интерес:
Чем агрессивней прогрессисты,
Тем безобразнее прогресс.

Глаза сдаются возрасту без боя,
Меняют восприятие зрачки.
И розовое все и голубое
Нам видится сквозь черные очки.

Весь век себе твержу я: цыц и никшни,
сиди повсюду с края и молчи;
духовность, обнажённая излишне,
смешна, как недержание мочи.

— Как чуден вид Альпийских гор! -
сказал Василию Егор.
— А мне, — сказал ему Василий, —
милее рытвины России.

И понял я, что поздно или рано,
И как бы ни остра и неподдельна,
Рубцуется в душе любая рана —
Особенно которая смертельна.

Люди молятся, Бога хваля,
Я могу лишь явить им сочувствие;
Бог давно уже знает, что я
Уважаю Его за отсутствие.

Вот человек: от песни плачет,
Боится нищего обидеть,
Потом кого-то так ZVеZдячит —
Не приведи Господь увидеть.

Увы, когда с годами стал я старше,
со мною стали суше секретарши

Но пакости на свете нет сугубей,
Чем тихое культурное собрание,
Где змеи ущемленных самолюбий
Витают и кишат уже заранее.

Истая женщина каждому врёт именно то, что он хочет.

Мы от любви теряем в весе
За счет потери головы
И воспаряем в поднебесье,
Откуда падаем, увы.

(

***
Года промчатся быстрой ланью,
укроет плоть суглинка пласт,
и Бог-отец могучей дланью
моей душе по жопе даст.

***
А Божий гнев так часто слеп,
несправедлив так очевидно,
так беспричинен и нелеп,
что мне порой за Бога стыдно.

В Мельбурнском зоопарке у всех человекообразных взрослых и детей, самцов и самок — были скорбные и грустные лица пожилых евреев. Даже двое только что родившихся уже о чём-то тосковали. Я простоял там минут тридцать, когда приятель мой, молча куривший в стороне и видевший моё наслаждение, подошёл, чтоб усугубить впечатление. Знаю ли я старый местный анекдот? Конечно, нет. А дело в анекдоте было так: стоял на том же месте, где сейчас торчу я, точно такой же израильский турист. Стоял-стоял, потом не выдержал и спросил у вон того орангутанга: «Ицик, это ты?»

Я рассмеяться не успел, как оказалось, что орангутанг ему ответил: «Тихо, я на работе!»

Я живу — не придумаешь лучше,
сам себя подпирая плечом,
сам себе одинокий попутчик,
сам с собой не согласный ни в чем.