Карен Мари Монинг

На месте моего сердца разрасталась дыра.

Он отдал за меня жизнь.
Мой высокомерный, думающий только о себе зловредный засранец, который был прочной скалой под моими ногами, решил умереть, чтобы позволить мне жить.

На кой черт он это сделал?

Как мне с этим жить?!

Когда он был со мной, я могла пройти сквозь ад с улыбкой. Достаточно было видеть его глаза и вести с ним наши безмолвные диалоги.

На самом деле я просто боялась чувств, которые ты во мне вызывал. Не фантазий, которые обычно вызывают у девушек парни: будущее с детишками и белым забором, — а яростной, дикой, полной потери себя, словно без этого мужчины в тебе, рядом с тобой больше ничто не имеет значения. Важно лишь то, что он о тебе думает, а весь мир может отправляться в преисподнюю. Даже тогда я знала, что ты можешь меня изменить! Кто же хочет быть рядом с тем, кто способен его изменить? Слишком много власти пришлось бы отдать. Легче было бороться, чем признать, что во мне есть тайные местечки, которые жаждут чего-то такого, что не принято в знакомом мне мире. А хуже всего то, что, когда ты разбудил меня, вырвал из кукольного мирка и я проснулась, полностью проснулась, убл*док, а ты меня оставил…

«Банальный» — просто еще одно слово, означающее, что нечто слишком раздуто СМИ, и поэтому обыкновенные люди потеряли полноту ощущений, и чаще всего это вредит им самим, поскольку они стали неспособными увидеть опасность, глядя прямо в глазах дикого животного или в дуло заряженного пистолета.

Однажды вам встретится человек, который поцелует вас так, что вы не сможете дышать — и вас это нисколько не смутит. Кислород — это ерунда. Только страсть придает жизни смысл. И значимость. Страсть — это и есть жизнь. Желание увидеть завтрашний рассвет, коснуться того, кого любишь, продолжать попытки.
— Проснуться и ничего не хотеть — это ад, — согласился он.
Он знал, о чем я думаю. Всегда. Мы связаны. Атомы передавали сообщения между нами.

Когда планировали жизнь, вы учли случайности?

Я все ближе к небесам,
я у самого края,
чтобы увидеть под ногами мой мир.

— Каждое утро, по окончании ночной смены, он выбирает в толке женщину и кивает ей. Она поднимается наверх и когда, в конечном счете, снова обнаруживается в клубе, она похожа на…, — ее передергивает, будто от внезапного озноба, — и ты задаешься вопросом, что он такого сделал, отчего ее взгляд стал таким. Ты смотришь, как она ходит, улыбается, двигаясь совершенно по-иному, чем прежде, до того, как пошла к нему, и ты знаешь, что там что-то произошло, что сделало ее чувства более живыми, чем она когда-либо чувствовала прежде, и не важно, каким способом она этого достигла, потому что за это — в надежде, что и тебе повезет — не жаль отдать мужчине все, что угодно, даже если это случится в твоей жизни только однажды. Мужчина должен по-особенному смотреть на женщину, чтобы это сработало. Ты пытаешься не думать о нем, но не выходит.

Однако, мы зрим с трудом в отражения и иносказания, и истина, прежде чем явиться перед нами лицом к лицу, проявляется в слабых чертах (увы! столь не различимых!) среди общего мирского блуда, и мы утруждаемся, распознавая ее вернейшие знаменования также и там, где они всего темнее и, якобы, пронизаны чуждою волею, всецело устремленную ко злу.
«Имя розы»
Умберто Эко

Без убаюкивающих деток колыбельных.
Без воспевающих о скорби гимнов.
Без помогающих облегчить боль
страдания задушевных мотивов блюзов.
Без восславляющего жизнь рок-н-ролла.
И прочей музыки, что нам дана,
Мы все были бы социопатами
или мертвыми, коль не она.