Лина Сальникова

И в каждом случится весна, земная
и нежная, словно бутон в ладони.

Мы ходим под небом, молчим и знаем: однажды Он с неба звезду уронит,
а мы загадаем не быть чужими друг другу, вдыхать с теплым ветром смелость
стать чуткими, мудрыми и большими; задумав, — исполнить, ведь так хотелось
не врать себе, чувствовать, целовать и беречь только тех, что слывут родными.
Хватит носить ледяную свою пустыню
у сердца. — В ладони дрожит бутоном, податливым, трепетным и атласным,
подсказка Его, указатель, что нам понять в себе, чтобы открыться ласке,
учиться не ранить и быть в ответе за тех, перед теми, кого искали
так долго…

Почувствуй: теплеет ветер —
… показать весь текст …

Никто не мог и ничего не отнял —
я не мельчаю от пустых потерь.
Прости, мне не до ангелов сегодня.
…И черти нынешние, впрочем, всё не те…

Уходить или нет — всё равно оставаться с ним.
Словно камень, нести, ни полслова не возразив.

Знать, что он, как огонь, жесток, как бутон — раним. Знать, что в каждом из нас в гору катит любовь Сизиф.
Как ссыпается гравий, как пальцы сбиваешь в кровь, как молчишь, замерев за полшага до высоты.
Чтобы снова найти себя к вечеру под горой, изучившего ощупью каменные черты.
Уходить, оставаться… Мы так же в себе несем эту милость и казнь, выбирая по силам вес.

Я люблю тебя. Я не брошу. И это все.

Ты свободен, Сизиф, если все еще смотришь вверх.

Поцеловать тебя, когда ты улыбаешься,
почти похоже на рассвет в просторной комнате.
Волна губы, слюны малюсенькие камешки — волной своей губы их накрывая полностью, —
поцеловать тебя, нырнуть под купол синего, над головой моей, как море, ровно сомкнутый.
И не решить, что для меня невыносимее:
за вдохом — вглубь, или на выдох — в свет из комнаты.

16.05.20

скучаю
Лина Сальникова
я скучаю. /день снова прожит/. и не сердцем почти — а кожей,
сгибом локтя, на шее — веной. ослепительно и мгновенно:
так, что только заметишь — стерлось, просто комом першит у горла,
просто — смехом дрожит сквозь слезы. слишком собранно и серьезно.
я смотрю на предметы, вещи — эти остовы человечьи,
и они говорят о прежнем, чем обманывают и режут.
перемена неуловима. но — я чувствую — половина
обновленная, не такая: гладь столешницы под руками,
позвоночники пары стульев, голоса заоконных улиц.
все сменилось, но все осталось. вот — немыслимая усталость,
там, налево — шаги не стихли направляющихся на выход.
… показать весь текст …

Я простила тебя, моя давняя. Обнулись.
Ярость пламени достигает ядра земли,
но потом всё становится пеплом и тишиной.
Я простила. Всё прошлое не управляет мной.

У иллюзии света в запасе такая тьма, что попавший в неё непременно сойдёт с ума,
если вовремя не покинет своей тюрьмы. Я простила, и больше нет никакого «мы».
Эта древняя мудрость умнее, чем я и ты. И она не о том, чтобы жечь навсегда мосты,
и она не про то, что бывает не по пути. Нет, она о прощении. Даре суметь простить.
Всё вдруг стало свободным, легло по своим местам. Там, где были иллюзии — чистая пустота.
Свет теперь проникает туда, где кипела тьма. Я простила. Поэтому и прощена сама.
Обнулись, обнулись, и начнётся иной отсчёт. Так, целитель других, я вдруг стала себе врачом.

Ярость прошлого — это прошлое. Откажись.
… показать весь текст …

А счастье — не птица, не лезвие в голенище,
не взгляд через восемь дубовых столов в упор.

Вот капитан. Капитан ничего не ищет. Не изменяет порту, сменяя порт.
Вот капитан: семь пядей, косая сажень. Море в глазах, и на сердце — морская соль.
Он видел все шесть смертей своих. Рад был каждой. Седьмая вгляделась сильнее в его лицо.
Что говорят о нем? И говорят вообще ли? — Шесть возвращений и слабого закалят!
Такая весна: ветра задувают в щели и сушат ладони уставшего корабля,
а он не выходит из порта, нося седьмое бессмертие: волны звенят о сердечный борт —
так море собой вытесняет другое море, если другое море — сама любовь.
Вот капитан. Капитан ничего не ищет: все те, кто обрел, но не ценит — всегда слабы,
ведь счастье — не птица, не лезвие в голенище.

Счастье — всё то, без чего ты не можешь быть.

Да, это больно. Это чертовски больно:
все понимать, все видеть, вникать и слушать.

Я обнажаюсь так просто, непроизвольно и уязвимо, что можно легко нарушить
вдох или выдох, музыку букв и мыслей, ускорить прилив сердечных моих ударов.
Если ты проникаешь, то ты случился где-то внутри меня морем, над морем — па’ром,
тонкою белой струйкой, что пишет лайнер, медленно приближаясь к ладоням по’рта.
Сбылся главой, историей, смыслом главным, пересекая морскую мою аорту.

Будешь во мне. И миром, и картой мира:
Беречь тебя, кутать в бумагу, вести курсивом.
Истово, нужно, больно, невыносимо…
Порт просыпается. Пахнет весной и сыро.
… показать весь текст …

Мои растерянные вокзалы, мои пустые аэропорты.
Всё, что, не высказавшись, вонзалось. Всё, что давалось трудом и потом.

Всё это, в общем, — почти молебен, когда от нежности сводит горло.
Целую крылья — летящим в небе.
Мне возвращенным — стелю платформы.

Во время словно воткнули спицу — и колесо его, звякнув, стало. Письмо кончается, лист исписан, а я про главное не сказала.
Про то, как куришь, не сразу дышишь, не сразу видишь знакомый выход, и мир становится тише, тише, пока не вымрет в сплошное тихо.
Пока тебя забирают рейсы — я отправляю тебе по почте простые глупости: «выспись», «грейся» — дрожащий, теплый, спешащий почерк…
И в тишине этой учащенно ты бьешься громким, упрямым счастьем.

Аэропорты мои, о чем я?
Я жду. Нам столько еще встречаться.

Я срезал под корень ее ростки —
от корней побегом любовь вилась.

У меня два дома, как ни раскинь, и бродяжья прозелень синих глаз.
Я никчемный пастве своей пастух — от себя я паству не уберёг.
Только в каждом сердце цветы растут, если я застряну в нем поперёк.
Распускаю кровь, словно маков цвет: разжигать ладони — её теплом,
и целую в тонкие стебли вен, чтоб тепло пунцово у губ цвело.

Никакому сердцу не властелин, обрезал любовь твою до корней…

И молчал с восторгом, что ты болишь,
выпуская новый побег во мне.
20.02.16