Лина Сальникова

Вся ее жизнь — пальцем зажатый repeat. В динамиках память, прокручиваясь, хрипит
от этих насточертевших уже повторов. Опять наступает новый ненастный вторник, где она молча курит в окно, пока кто-то спит.

Ей говорили: милая, жизнь — борьба. Громкости поубавишь, и ты слаба. Она скоростей не сбавляла, нахмурив брови. Теперь это всё сплошной пролегло любовью в виде полосок морщин в самом центре лба.

Жизнь, оказалось, не терпит, когда бежишь. Когда забываешь послушать, насколько жив. И себя обогнав, теперь она крутит память, как пластинку, до дыр: вот этого бы оставить, с этим бы всё иначе тогда сложить.

Дым сигаретный к рассвету почти белёс. Зябкое утро мурашками под бельё забирается, солнце восходит над этажами. Где ее память однажды в тисках зажало так, чтобы вечно озвучивать не ее?

Теперь это всё — опостылевший ей спектакль, где многие сцены она прожила не так: вполсилы, боясь уязвимости, не наотмашь.

Что ей осталось: обратная перемотка
или с чистого наконец-то начать листа?

Мы со снегом не видимся где-то примерно год,
у меня с апреля огонь, и в груди — огонь.

У него — снежинки в чье-то окно стучат; мне, как зимней, всегда дано по нему скучать.
Мы не видимся, он осыпается там, где я не вписалась в маршруты снежного бытия.
И поэтому я по памяти рядом с ним. Часто память — всего лишь умение сочинить.
Мой далекий, любимый подряд уже столько лет. Мы, казалось бы, в жизни одной, на одной земле.

Только видимся где-то примерно ни разу в год.
Ты — зима. Я — огонь.
Одинокий порой огонь.

3.01.19

Эта осень поет не мне. Я не знаю песен,
кроме тех, что впитали южный хмельной акцент,
где под грохот пирушек пираты меняют песо то на ром, то на женщин с ухмылками на лице.
Эти песни звучат одной, если грянуть разно — после третьей мотивы каждой не различить,
как предмет, что, упав из руки, перепачкан грязью, — с остальными в грязи, даже если он был и чист.
Я их знаю, мне кажется, с донного злого детства, с тех времен, где для всех ты лишь мертвым хорош, пират.

Только осень — поет, от нее никуд…
… показать весь текст …

Огонь — это я. Ты держишь его легко,
пока мне самой иногда искры сердце жгут.

Ты в центре моих пожаров один такой, кто может огонь принимать поцелуем с губ.
Пока полыхает октябрь, ты на плечо кладёшь мне ладонь, горячее меня вдвойне.
И всё мое неостудимое горячо в тебе замирает, как ровный закат в окне.
Ты держишь огонь легко, ты всегда умел касаться его, входить в его жаркий круг:
веснушки, волос моих, в кольца завитых, медь послушны тебе, пока ты не отводишь рук.
Ты в центре моих пожаров один такой: горячая степь, опалённые берега
в своём огне растворяют меня легко.

В ответном огне,
умеющем
разжигать.
… показать весь текст …

Ты, кажется, плохо подумал и не учёл, как
вырастают смешные девочки с глупой чёлкой
в совершенно особых, разных и умных женщин.
Вырастают — и верят сказкам твоим все меньше.

Выбирай себе имя, Пигмалион и Гумберт: пубертат вырастает в гордость и кривит губы. Пару лет он читал твои детские книжки с полки про любовь через время, лолит и степного волка. Пару лет он вопил, истерил, загибал страницы, выдыхал тебе: «это про нас, посмотри, как птицы характерно летят, как судьба нам дарует случай. Н…
… показать весь текст …

Сфотографируй мне закат, пусть будет новым ценным знаком: никто из нас не одинаков в своём стремлении искать.
Его потекшие цвета от влажных поцелуев моря другим дыханием историй подскажут нам, что жизнь проста.
В них нежный холмик живота, приподнимаемый от вдоха, ложится вниз, в песчаный вокхий солёный пляж, когда устал.
В них нам дают одну любовь, которая внутри, как волны, и чтобы нам ее наполнить, нельзя уже не быть собой.
Сфотографируй мне закат, что распрямляет, как морщины, на лицах женщин ли, мужчин ли мгновения, где есть тоска.
Сфотографируй просто жизнь, где остро любящий с любимым, как солнце, нежно выгнув спину, в морских объятиях лежит.

9.08.19

Ты останешься любить меня даже старой?
Просыпаться, смотреть, как рассвет выдыхает паром
пару слов на стекло, к дождю в грозовом апреле,
говорить: «Хорошо, что мы счастливо постарели»?

Ты останешься к чаю из шкафа достать посуду
в час, когда нам уже все простится, нас все рассудит?
Улыбаться глазами, быть светом неистощимым.
Разрешить целовать седину твою и морщины.

Ты сумеешь остаться, чтоб было, что вместе вспомнить
в этом тихом мирке — стол, два стула, прохлада комнат,
тишина книжных полок с туманным налетом пыли?
Ты мне скажешь: «Я рад, что однажды мы полюбили»?
… показать весь текст …

Мы забудем про Север. В глазах его не хранят,
не лелеют, вошедший единожды под ребро.

Нет, не я тебе лгу — это время солжет меня, запретив говорить с тобой в паузах между строк.
Мы живые: всегда живее, кто носит боль, размотав невозможности встречи в тугую нить.
Это Север теперь мне мешает молчать с тобой. Это он не дает тебе правильно объяснить.

И слова — не слова: белый пар над амурским льдом, тишина ледяная, сковавшая два плеча.
Я одна тебе — дом, даже если дышу с трудом, даже если мне запретили тебя встречать.
Мы забудем про Север, мы вынем его из нас, будто нож: ты дыши — я услышу и я пойму.

Из разреза на коже льдины течет весна.

И, вдохнув, расправляет плечи свои Амур.

Похоже на затяжной непонятный сон:
в нем Гюльчатай не показывает лицо,
первый учитель становится подлецом —
а все, что ты понял, основано не на фильмах.

Ты пробегаешь себя за главой главу,
видишь предательства, счастье и рандеву,
знаешь сценарии, «господи, я живу —
хоть иногда и бывает невыносимо».

Время тебя принимает в свою орду,
годы целуют, люди — годами ждут.
Безликие рассыпают беду по льду,
но к тридцати ты умеешь не брать чужого.
… показать весь текст …

Он говорит «спаси» — я иду спасать.
Не трогаю, если он говорит «не трогай».

С ним у нас — общее сердце, одна дорога, пока он опять не решает справляться сам.
Он выбирает тьму — наступает тьма. «Света мне», — просит, я снова рождаюсь светом.
Так силой ветра сгибает тугую ветку, но, слишком живую, не может ее сломать.
Он говорит — и я принимаю вид: дышу за нас, берегу нас, не остываю…

И если всё — Слово твое, подбери слова мне,
чтоб знать, насколько во всем этом есть любви.