Кот Басё Светлана Лаврентьева

Кто нас пишет, кто нас сводит, из разных стран собирая, как четки, нанизывая на нить? Я слежу за тобой, смотрю, как твоя игра заставляет меня волноваться и говорить. Я почти разучилась, я же привыкла тут обитать в молчании, в шелковой тишине. Но твой голос я почуяла за версту, потому что этот голос идет ко мне. Ты не будешь мне ни матерью, ни женой, ни подругой - слово за слово, поболтать. Просто сердце наше будет обнажено, наше общее сердце, гулкая темнота. Просто кожа наша будет обожжена, наша общая кожа — жаром звериных шкур мы друг друга будем нежить и пожирать, и сжимать пружиной, силу отдав прыжку. Звери, звери, звери дикие, кровь за кровь, мы вживаемся друг в друга, глаза в глаза… Мои тексты скоро станут твоей игрой. Мне тебе придется многое рассказать.
Мне тебе придется многое принести — как добычу гордо бросить к твоим ногам.

Тот, кто пишет нас, заранее все простил.

И, похоже, собирается помогать.

Солнце течет рекой, тысячный год — какой?..
Держишь меня в себе нежной своей рукой.
Гладишь по волосам, смотришь в мои глаза,
видишь в них страх и свет, тени и чудеса.

Бьешь меня, как стекло, после целуешь в лоб,
Я воскресаю вновь, греюсь твоим теплом.
Ведьма, дурман — трава, помню твои слова…
Медная боль моя, как ты была права.

Кому бы я ни лгала, с кем бы я ни спала
Я не могла уйти.
Ты знаешь,
что не могла.

Ясин, говорит Он, мой нареченный сын, как тебе спится в этом глухом краю? Люди твои рычат, как цепные псы, — такие обычно первыми предают. Они не веруют, им не твори чудес, они не увидят, злобой поражены. Ясин, говорит Он, я разглядел в воде оскалы эти тварей сторожевых. Я дал тебе землю, чтоб ты населил ее, я дал тебе семя, чтоб вырос цветущий сад. Но в этих людях отчаянье и гнилье, они — дорога, которой идешь назад. Глаза их опущены, шеи в кольце оков, по их неверию судят о смысле дня. Они не знаю, сын мой, кто ты таков, поэтому им никогда не узнать меня. Ясин, говорит Он, если ты слеп. то слаб, своим словам не веруешь — вопреки. Зверей узнаешь по их отпечаткам лап, наступит день — и ты не подашь руки. Ясин, говорит Он, мой нареченный сын, золото ярко светит, да горек мед. Твои ли цепи падают на весы?..
В сердце Корана сура — найди ее.

Не смотри, не смотри на север, там нет земли, туда не идут ни люди, ни корабли, ветер не дует да не течет вода. Оттуда не возвращаются никогда. Не смотри, не смотри на север, любовь моя, там никогда не горел для тебя маяк, не было берега, не было маяка, пойдем домой, пожалей меня, дурака. Не смотри, не смотри на север, кругом обман, останешься здесь — замерзнешь, сойдешь с ума, горизонт там острый, сумрачный, ледяной. Не смотри, не смотри на север, пойдем со мной.

И уходят, уходят — туда, где…
… показать весь текст …

Ты ведь слышишь меня? Кто честен, того не чтут, ну, а кто обречен, того не придут спасти. Проведи меня сквозь чертову пустоту, пропусти меня красной нитью сквозь этот стих. Я источник боли, такой постоянный ток, от которого ярок свет и болят глаза, я ложусь на стол холодным пустым листом, ты приходишь тело строчками разрезать. И ведь знаю все, и ведаю, что творю, и умею притворяться почти живой, ты меня рассыпал снегом по январю, снег растает — не останется ничего.

Так смотри, я принимаю твои черты, я меняюсь, я опять становлюсь водой, и внутри меня всегда остаешься ты — нерушимым айсбергом, окаменевшим льдом. У воды — ни дна, ни русла, ни берегов, горизонт без края да океана ширь.

Отпусти нам эту гавань и этот год во спасение моей и твоей души.

Эта боль — не боль, водяная пыль, ледяная соль, этот страх не страх — сердечный рокот, в суставах хруст. В одиночестве становишься невесом, потому что пуст. Ждать -не ждать, печали множить, потом жалеть, быть — не быть кому-то нужной, да неживой. Раной ныть, да не затягиваясь болеть, — ножевой. Обжигали, били глиной — на черепки, обнажали, осушали — и все до дна. Одиночеству писать тебе не с руки.
Тишина.

Не хочу. И нежелание совершенно — золотым сеченьем, с точностью эталона создаю себе важнейшее из решений — не искать улитку, ползущую вверх по склону, не стоять за поворотом, в глубинах леса, чье-то будущее видя особым зреньем… Не хочу, поскольку больше не интересно знать о том, что не является откровеньем. Не хочу. Идите с миром — его осколка, помещавшегося в выемке надключичной, — слишком мало, чтобы вынести вас за скобки, слишком много, чтобы выписать это в личных, сотворенных из упрямых местоимений, острых фразах, злых занозах, следах на коже … Не хочу /и равнозначное: не умею/ состоять из безымянных и безнадежных. Вы слепые, вы не видите, что открыто, что дано вам, отступающим в нерешимость. Нет нужды спускаться вниз, торопить улитку, если ты проделал путь на свою вершину.

Вот рассвет уже касается горных склонов, положивших острый локоть на перешеек…

Засмотревшийся на волны — уронит слово.
Не хочу. И нежелание — совершенно.

Возвращаться из города-камня в твой город-сад, где листва — ожившие яшма и малахит, где становятся обетованными небеса, где приручены звери всех четырех стихий. Возвращаться покорно, неся за собой ветра, крылья шпилей и крыш, янтарные сны морей, говорить здесь с тобою, мой чудотворный храм, мой священный грааль, жемчужина в серебре. Открывать твои створки, идти за тобой туда, где не будет печали, поскольку не будет лжи. Ты хранишь меня так, как небо хранит звезда, в глубине которой оно разбудило жизнь. Возвращаться, как память — до теплой росы в глазах, возвращаться — как странник, с зеленым листком в руке. Возвращаться из города -камня в твой город-сад.

И любить тебя на истинном языке.

Почему вокзалы всегда решают, с кем мне быть, кого мне не миновать? Я смышленая девочка, я большая, но сейчас не могу подобрать слова. Вот случился поезд, умчался поезд, два часа, отведенные на весну, я просила небо мое слепое мне хотя бы лучиком подмигнуть. Дай мне знак, вожатый, впередсмотрящий, посигналь, шлагбаумы опусти. Я же так боюсь ее, настоящей, проникающей медленно в этот стих, я себе не верю, тебе не верю, мы о самом главном не говорим, но она уже открывает двери и смеется, светится изнутри. Это будет карта таких маршрутов, это будут снимки с таких высот — по апрелю рельсы уходят в утро, и стучит упрямое колесо. Поднимись знакомыми этажами, посмотри — закружится голова.

Жди меня.
Вокзалы всегда решают, с кем мне быть, кого мне не миновать.

У нас была и шхуна, и паруса, и кольца канатов, и черный пиратский ром. Мы сами решали, кого нам пора спасать, дразнили морского черта, трубили в рог. Мы были бы голосом, ужасом всех морей, легендой, идущей веками из порта в порт…

Распяли нас в созвездии Южный крест. Он нашей болью светится до сих пор.