Кот Басё Светлана Лаврентьева

Затем ли шла эта мысль по кругу, мутила разум, лишала сна, чтоб мы попались сейчас друг другу — твоя свобода, моя блесна. Движенье жизни идет сквозь жабры, за горизонтом — водоворот. Болеть идеей, вдыхая жадно ее живительный кислород. Не спать, не есть, не сидеть у пирса, считая лодки и рыбаков, такая рыба подобна птице — едва касается облаков, летит, играет, сверкает телом, дрожит стальное веретено. Такая рыба меня хотела, когда я пел тебе об ином. Торговка утром придет на рынок — взглянуть в глаза, о цене узнать.

Старик и море, рука и рыба. Твоя свобода, моя блесна.

Шли с мечом и с красным маком, шли тропой и без нее, у юродивых и магов под ногой земля гниет. Рассказал однажды кто-то, что привиделось во сне: лось проходит по болоту, а другим дороги нет. Приносили желчь и горечь, иссушали добела. Но держался крепко корень, жизнь алела, плоть росла. Бились с ней, мутили воду, упокоились на дне. Лось проходит по болоту, а другим дороги нет. Обернувшихся — зовите, остальным назначен день. Перед смертью каждый видел отражение в воде. Год по косточкам обглодан — поутру укроет снег. Лось проходит по болоту, а другим дороги нет.

В небо тянется и ранит, то ли будет впереди. Не задерживайся, странник, поскорее проходи. Здесь всевидящее око охраняет наш покой. Высока трава осока, не коснись ее рукой.

Дырявые джинсы, красные кеды, растрепанные шнурки.
Сидишь на крыше над сонным городом, пьешь озон.
Ультрамарин апреля. Свет. Акварель реки.
Велосипедное солнце, лучистое колесо.

Реки становятся глубже и полноводней,
Дорога покорно ложится под колесо.
Тот, кто повстречает тебя сегодня,
Даже не почувствует, как ты зол.

…всё, что почувствует — зимний рисунок шины, Строчками отпечатанный на хребте.
Это ноябрь. самый непогрешимый,
В том, что касается наших дорожных тем.

Под утро город причудлив, как сон Дали. Дома плывут, как темные корабли, фонари мерцают из-под земли, вырастают в ряд, поднимаются выше крыш и горят, горят. Мы идем сквозь лучи цветные, внутри изогнутого стекла. Ты забираешь то, что я тебе отдала, такие у нас дела, а по сути, нас соединяет с изнанки бессонный час. И так прошивает накрепко — весенним воздухом, в ровный шов ложится все, и нам становится хорошо, и город нам подошел, и сплелись пути. Ты знаешь каждую улочку — так веди. А я буду тебя держаться и говорить. О том, как теперь уже не порвется нить, о том, как внутри звенит, если так смотреть, о том, как ты побеждаешь любую смерть. У нас не было рек иных, кроме времени и вина, мы погружались в них и всегда достигали дна, они были желанны так, как желанна жизнь.

Мы идем. Нам светят звезды и этажи.

Мы прошли под ветром смерти, и мы простыли, пережили озноб и жар, обнажили кожу. Нам воздушные женщины, звонкие и пустые, говорили, что мы на праведников похожи. Шелестели слова согласными — мелкий бисер, каждый ждал от нас знамения или чуда. Если мы сейчас напишем друг другу письма, наш седой шаман уйдет далеко от чума. Слово скажешь мне ночное — и круг разомкнут. Можно небо поднимать и держать руками. Только пусть взлетает бубен над горизонтом, только пусть его напевы не умолкают. Мы увидим свет небесный, и день весенний, и любой узор окажется добрым знаком.

А ему камлать до самого Воскресенья, выворачивать тайны вечности наизнанку.

На земле костры, и время горит в кострах,
люди жмутся друг к другу, греют ладони, ждут.
Бог нас любит, но Бог живет высоко в горах.
Он стоит на вершине и слушает пустоту.

Всего на станцию к небу ближе
подъедешь — и не отдашь версты.
Господь историй, владыка книжный,
храни от душащей пустоты.
Иглой серебряной в небе синем
проложен облачный ровный шов.
Так сладко думать, что ты всесилен.
Так страшно думать, что ты смешон.

Ну, а теперь давай поговорим о том, как я однажды был любим и танцевал на лезвии ножа, чтоб рядом быть, но не принадлежать. Какую джигу я тогда плясал, какие нам являлись чудеса, я ангел твой, амур и херувим, упрямо оставался не твоим. А демиург снимал свое кино, я воду нашу превращал в вино, я воскрешал и поднимал с одра, и вот весной закончилась игра. Меня распяли смыслу вопреки, по мановенью царственной руки, я насмотрелся плясок и чудес, и вот тогда, как водится, воскрес. И оказалось вдруг — хвала Ему — что город мой не уходил во тьму, что нет во мне божественных начал, что можно петь, когда привык молчать. Нельзя просить о том, чего не ждешь. Не быть собой — единственная ложь, идти туда, где нет твоей земли, и смысла нет, и мама не велит.

Свежо предание, да верится с трудом, но я не тот, и сказка не о том.

Все предсказуемо: снег на старте,
просит тепла взамен.
Я изменяю рожденным в марте
и отдаюсь зиме,
я обретаю покой и силу, даже дышу ровней.
Все, что когда-то у вас просила,
я получаю в ней.
Вот она, снежная, смотрит
кротко,
песни мои поет, в доме ее не лимон и водка,
а молоко и мед,
каждый мой вечер в ее мансарде,
каждый мой шаг — любим…
Я изменяю рожденным в марте.
… показать весь текст …