дмитрий мельников

Я читал дневники Рудольфа Хесса, коменданта Освенцима.
Главной своей заслугой этот человек полагал увеличение на порядок суточной пропускной способности газовых камер.
До Хесса умерщвляли сотню-две, с его усовершенствованиями — счет пошел на тысячу в сутки.
Пару дней после прочтения я ходил оглушенный. Тяжело верить в реальность этого Хесса и ему подобных. Но они были. И их было много. И они — те, кто непосредственно убивал в лагерях смерти — они потом ни в чем не раскаивались. Ни один.
И вот эт…
… показать весь текст …

Опять гремит за терриконами,
опять по городу прилет.
Любовь с глазами воспаленными
по нашей улице идет.
Садится у окна на лавочке
под самый яблоневый цвет:
«Здесь жил хороший мальчик Ванечка.
Красивый мальчик, спору нет.
А бабушку его вы знаете?
Такая, круглый год в пальто.
Да, у нее проблемы с памятью.
Конфеты любит? Нет, не то.
Она их покупает с пенсии
и носит Ване на кровать,
… показать весь текст …

Элинор Ригби жива, но ей уже сорок, и это
охлаждает твой пыл, мальчик из белого гетто.

Мальчик из белого гетто, который был
на целую жизнь моложе, который любил,
чтобы его любили,
имевший дар
превращаться в меандр,
в узор папиллярных линий
на коже сивилл.

…вкус раздавленных ягод, призрак женщины на постели —
вот что тебя волнует на самом деле…
… показать весь текст …

Чтобы ты не спилась, не сошла с ума, не упала замертво в грязь, надо было стать каменным, как стена, и тогда, ко мне прислонясь, ты могла бы жить, и я стал стеной, и стою, всем бурям назло и ты знаешь, что самой лютой зимой от меня исходит тепло.
Чтобы ты могла ходить в магазин, покупать себе чай, гранат, выбирать себе йогурт и апельсин, я к тебе не пускаю ад, там, за мной, череда одиноких дней, водка, смерть и мерси боку, я открыл клубничный, милая, пей по маленькому глотку.
Кто-то смотрит на воду, а кто на огонь, только я на тебя смотрю, и могу так смотреть до конца времен, просто руку держать твою, потому что любовь — это божество, и оно управляет мной, и не имеет значения ничего, кроме тебя одной.

Условием зимы последней
пусть будет эта тишина
полуденной веранды летней,
свет, из открытого окна
сквозь тюлевую занавеску
слетающий на чистый пол,
вплывающий в пространство детской,
где кресло старое и стол
раскрытый, белый, пеленальный,
Условием зимы печальной,
последней, чуть живой зимы
пусть будет этот свет хрустальный,
струящийся из тишины.
Упавшие на землю сливы,
… показать весь текст …

Мы ехали вдоль рапсовых полей,
в местах таких красивых, что ей-ей,
хотелось огадаться и проснуться.
Весь день крутилась в голове моей
фамилия смешная — Кукурудза.
Та женщина, которую убило,
что перед смертью дочери звонила,
скажи, Закир, что было в ней такого,
такого, что нельзя ее забыть?
Наверное, работала в столовой.
В больнице медсестрою? Может быть.
А вечером готовила еду,
а утром дочку в школу провожала.
Ту женщину ты помнишь? Помнишь ту,
… показать весь текст …

Та бабка, что в лесу пропала,
одна ходила по грибы.
Как знать, чего ей не хватало,
возможно даже, что еды.

Там было место — Волчий лог,
за ним — бездонное болото.
Вот на пеньке нашли платок,
как будто бы ждала кого-то,

взмахнула пестреньким платком,
и в темень черную без всплеска,
не сожалея ни о чем,
пошла, как под венец невеста.
… показать весь текст …

Двадцать первый век слепой,
дай младенческое веко
приоткрыть тебе рукой,
чтоб ты видел человека.

Чтобы с ним, как по канату,
ты прошел над полем лжи,
где несчастный век двадцатый
меж расстрелянных лежит.

Всей этой долгою зимой
я был как проданная птица,
всё ждал чего-то, Боже мой.
Соседей рубленые лица
я видел через стену дома,
вот бабка, крашенная хной,
вот сын ее беспутный Рома
бежит по горке ледяной
с кульком, окольными путями
за жидкой смертью в магазин,
потом он скажет «Сдохни!» маме,
потом он будет спать в грязи,
в сарае, где стоит корова,
потом он скажет мне «Здорово!»
… показать весь текст …