Двадцать первый век слепой,
дай младенческое веко
приоткрыть тебе рукой,
чтоб ты видел человека.

Чтобы с ним, как по канату,
ты прошел над полем лжи,
где несчастный век двадцатый
меж расстрелянных лежит.

Улетая — улетай,
никуда не возвращайся,
ни о чем не вспоминай,
ни во что не превращайся.

Даже яблоком зеленым,
даже стайкою синиц,
даже сельским почтальоном
никогда не становись.

Ни стихом, ни сном, ни прозой —
место занято давно,
оставайся чайной розой,
что глядит в мое окно.

Лучше — вместо некролога —
будут пусть поля, поля,
бесконечная дорога,
просто Родина моя.

Лучше — вместо разных баек —
где я был, кого любил
подарите мне фонарик
тот, что в детстве я просил.

Жаль, отец тогда был пьяный,
не хватило на мечту, —
черный, маленький, карманный
положите на плиту.

Опять на братскую могилу
пойдет моя седая мать,
опять возьмется через силу
листву и мусор убирать.

Бойца гранитного погладит,
помоет черную плиту,
устанет, рядышком присядет
и улыбнется в пустоту.

Одна из целого народа
не забывая ничего,
она в любое время года
приходит навестить его,
… показать весь текст …

В раю не будет санаториев,
в аду не будет крематориев,
и всё не так произойдет,
и с горочки никто не спустится,
и Богоматерь-троеручица
тебе на помощь не придет.
Виденья Страшного суда
на обветшалых фресках лавры,
они не больше, чем забавны,
того не будет никогда,
и ни котлов, и ни печей,
ни ангелов и ни чертей,
а лишь неверный, тонкий пламень
души испуганной твоей,
… показать весь текст …

Мать остается молодой,
до самой смерти остается,
как будто музыка, с тобой,
как хорошо, что светит солнце
в бездонной памяти моей,
где вечно двадцать восемь ей,
вот мама в сад выходит или
чего-то пишет за столом,
или печет, и целый дом
наполнен запахом ванили,
с черемухи сдувает цвет
куда-то за пределы рая,
и я живу, еще не зная,
что времени и смерти нет.