Метель — как волосы твои
Бессонной ночью.
Едва мерцают фонари,
Едва пророчат
О том, что день когда-нибудь
Вернется в город
Звездой, поблекнувшей чуть-чуть,
Скользнув за ворот,
Упав в глухую тьму лесов
Там, возле сердца
Где можно обойтись без слов
И отогреться.
Какое оружие Вы предпочтёте в четверг?
Но думайте быстро — я в пятницу буду застрелен.
Мне нравится падать в объятья вечерней метели
И новенький «Ульбрих» ронять в обезумевший снег,
На белые простыни стелющей жёстко Невы
/Я стелющим мягко по пятницам просто не верю/.
Что может быть хуже, чем жизнь толщиной с эпопею,
С уснувшим героем в краю сто десятой главы?
Тот край нерушим, чёрно-бел, не подвержен греху.
Туда попадёшь и забудешь, конечно, как звали.
Забудешь про всё, что сияло на кончике стал…
Из окон Англетера виден свет —
Но лишь тому, чьи пуля и петля
Прожгут карман того, в ком света нет
/Вот он стоит под кругом фонаря/.
Пока я жив — читай меня всего
И назови акафистом ту ночь,
В которой плотник, зная ремесло,
Подвесит звёзды белые. Точь-в-точь,
Как те, что в небе, кажется, седьмом…
Я не считал, хотя давно пора,
Ведь тот, который ждёт под фонарём,
Сбивает их настойчиво с утра.
А в окнах Англетера виден день —
Но только тем, кто ночь не пережил.
Видно спутал все карты Бог,
Мне беспечно доверив мир…
Старомоден высокий слог,
Но коварен, как книжный шифр.
Отчего ж не писать стихи,
Вновь рубцуя за шрамом шрам,
Если нитью одной строки
Можно ночь распустить без драм —
Словно тёмный и тёплый шарф
/тот, что связан твоей рукой/
От бескрайней зимы устав,
От метели январской злой.
Красный шёлк.
Хриплым шёпотом, по французски:
O, ma chere… дорогая… помнишь…
Я был в сером, таком неброском,
Ты же в алом, безбожно узком.
Мне хотелось казаться грубым,
Потеряв реноме эстета,
В старом зеркале тусклом-тусклом,
Отражаясь на фоне лета.
Кружева шантильи небрежно
Я забросил во тьму берлоги,
Ах, каким бы я мог быть нежным,
Расточительным в эпилоге.
Эта зима никогда не кончится… Вырос красавчиком мальчик Кай, и не одной только Герде хочется с ним у камина делить февраль. Русая прядь изогнулась локоном, манит снежинками серый взгляд… Милая девочка… Любишь? Толку-то…Мальчики большего здесь хотят.
Если закроет глаза он — тот час же: белый ковёр, Её кожи шёлк… Снежной Царице воздать все почести только счастливый мальчишка мог. Сердце так билось с хрустальной льдинкою — звонко и нежно, легко-легко…Кто вам сказал, что звездою пылкою крутится Вечности колесо? Если Любовь — это только крайности: верить и плакать, хранить, держать… Кто вам сказал, что она безжалостно может равняться со словом страсть… Страсть — это небо в снега упавшее… вьюга, что гонит, сжигая кровь… Это ладонь Её, вдруг разжавшая руку твою, не сжимая вновь…
Эта зима никогда не кончится… Вырос уверенным мальчик Кай — после той Снежной кого ж захочется… Девочка Герда — страдай, страдай…
Все эти лунные лучи,
Что в дом мой льются ровно в полночь —
От тайны ведьминской ключи,
От двери, что не должен помнить.
Противоядие вину
Из одуванчиков и страсти,
То зелье, что любому сну
Пророчит гибельное счастье.
Подставлю руки — тишина
Сквозь пальцы льётся тайным светом,
В бокале лунная вода
Играет с уходящим летом.
И в одиночестве моём
Гроздь бузины и запах мёда
Мы вкус меняем так же, как вино… и, год от года становясь всё крепче, искримся, словно терпкое Шато, иль Божоле Нуво стремимся в вечность… в бокале Бога алым Шардоне один горит, другой — всего лишь ядом… Но, каждый верен выбранной судьбе — названия другого им не надо…
кто смерть несёт, кто веру, кто печаль —
чей виноградник выше был, и слаще…
и в чьей руке была зажата сталь, срезая грозди с запахом пьянящим?
Возможно, я не лучший сомелье — но я люблю,
чтоб было без обмана: чтоб дата совпадала на стекле, чтоб от вина горела в сердце рана.
Не выдавай себя за Божоле, меняя этикетки:
ярче, шире… Возможно, я не лучший сомелье, но знаю цвет у многих в этом мире…
и знаю, что на вкус они не то, чем кажутся…
и как себя назвали —
мне жаль, что прочитав «Обман-Шато», не многие почувствуют детали…
Небо лежит у меня в кармане.
Кто самый смелый? Иди, достань!
Звёзды мерцают в открытой ране.
Лают собаки. Молчит звонарь.
В чёрном пальто целый мир упрятан —
Кто самый меткий? Иди, возьми!
Сгинул во тьме и второй, и пятый.
Сто двадцать первый — вперёд смотри.
Братом ли был для тебя Сальери,
Был ли ты братом кому-то сам?
Белую скрипку, под вдох Гварнери,
Жёг ли ты в поле, как старый хлам
Лишь оттого, что не нёс в кармане
Бога и небо, и сотню звёзд,
Не ищи…
Ворожишь на осенних листьях,
Потеряв заговорам счёт…
Эти листья — почти что письма,
Те, что я не пишу уж год.
Пожелтела давно бумага,
Пересохла река чернил,
Ты — виновница листопада,
Только я ведь — виновник зим.
Не ищи для любви предлога,
Если нужен любви предлог…
Осень — маленькая дорога,
Восхитительный эпилог,
Лишь либретто угасшей страсти