Снежный Рыцарь

Вокзал — провинциален, ночь — темна,
Стою-курю, хоть нет такой привычки.
Душа из тела выпорхнула птичкой,
Летает возле, верит, что нужна.
Вдыхаю ветер, выдыхаю — дым,
Без птички мне легко, но ненадолго.
Вот верхний мир: купе, вторая полка,
Вот бог-ночник с сиянием святым.
Иного не дано и не проси:
Вокзал — провинциален, ночь — пустынна…
И птичка в этом точно неповинна,
Впусти её обратно и прости.
Любовь твоя на краешке стоит
Пера, перрона, времени, вселенной.
… показать весь текст …

Я не больше чем демон, смотрящий на Мойке в небо… В этом городе люди привыкли к таким вещам. Чёрный зонт мой — цветок, что был кем-то в тумане срезан и подарен как знак принадлежности всем дождям.

Я не добрый, не злой — я брожу по имперским землям для того чтобы ночью на теле твоём писать эти тёмные мантры с одной
незаконной целью: когда выйдут чернила, обняв тебя, крепко спать

и входить в этот город с другой стороны заката — вот слетают с Исаакия ангелы, пьют вино… И снимают с крестов всех по осени здесь распятых /и распятые эти всегда на одно лицо/.

Я не больше чем дух, оттого я люблю полотна, плащаницы, плащи, поцелуи, пороки, плоть… Но когда ты меня обнимаешь в прихожей сонно, я поверить готов — и меня сотворил Господь.

Я не больше чем демон, смотрящий на Мойке в небо. Подойди, серебро мое, вместе пойдем к реке.
Чёрный зонт мой — цветок, что был кем-то в тумане срезан. Я спокоен, когда над тобой он зажат в руке…

Мой исповедник пьёт четвёртый день,
В ломбарде заложив кольцо и веру.
Я неспеша иду к тебе по скверу,
Почти что не отбрасывая тень.
Душа моя чиста, как старый бес,
И ничего другого ей не надо:
Молчать и слушать шорох листопада,
Теряя голос, голову и вес.
Взлетают золотые мотыльки,
И складывают крылышки послушно,
И в воскрешенье верят простодушно —
Как люди, замолившие грехи.
И стрелки оживают на руке,
Роняя цифры в солнце циферблата…
… показать весь текст …

Моя придуманная жизнь —
Где мне искать её начало…
На лёгком кончике пера,
Иль в пыльной лавке антиквара…
Я весь — придуман сам собой:
От снов до замшевых перчаток,
Мой дом, мой кот, мои друзья
Театра носят отпечаток.

Я на страницах старых книг
Себя в чужих портретах вижу —
Там мой таинственный двойник
Ясней становится и ближе.
В ночной игре скупых теней,
… показать весь текст …

Так бывает под вечер, когда умирает декабрь —
Он шагнёт за черту, и проснётся на утро убитым.
В белоснежном снегу, с аметистовым сердцем разбитым,
И единственным словом на тонких губах: miserable…
Я почти ему равен… Я знаю, чем кончится ночь —
Ты уйдёшь от меня в новогоднюю, лунную вьюгу,
Когда сонный оркестр выдувает последнюю фугу,
Запоздавшие ноты прогнав из рапсодии прочь…
Так бывает однажды, когда закрываешь тетрадь,
Ненаписанных строк ощущая уколы в предсердьи,
Когда мир твой далёк от надёжной, заснеженной тверди,
И когда тебе нечего больше той тверди надёжной отдать.

Не смотри на меня — я давно разучился любить
… показать весь текст …

Я слишком старомоден для тебя —
Мне нравятся камзолы и рапиры,
Я даже не целуюсь не любя —
А не люблю я со времён ампира.
Других изысков страшное число
Для девушек я знаю современных,
Мне в этом веке пусто, но светло
Без клириков и взглядов их надменных.
Как сомелье — я пробую весь мир,
Ищу вино, что будет мне по нраву…
И жизнь моя — мерцающий сапфир,
Не загнанный в дешёвую оправу,
Хмельной свободы сумрачный глоток —
Но помню я, chеre, миры иные…
… показать весь текст …

На серебряном блюде по городу носят звезду
Три безумных волхва, потерявших карманного бога.
Им бы только дойти с этой новой звездой до порога
Вифлеемской пещеры, в которой, увы, пустота.
И пока не стемнеет, пока не устанет искать
Звездочет на горе убежавшую с неба царицу,
Я закрою глаза, проведя неизбежно границу
Между тем, что случилось, и тем, чего можно не ждать.
На серебряном блюде два яблока: хочешь — разрежь
/В этих яблоках — снег, тёмный грог и немного печали/.
Три волхва у стены слишком громко сегодня кричали…
Я люблю тишину и звезду в одеянии «беж».
Она падает в омут в местах, где не видит никто,
В неподвижный зрачок сотворённого временем бога.
… показать весь текст …

А если серьёзно — давай разопьём вина
И к чёрту пошлём всех, желающих нам проблем.
Бог пишет с нас фреску /такая она одна/.
Напишет — отправит на родину, в Вифлеем.
Когда-нибудь после потоп отойдёт второй
И выйдет на сушу, слова растеряв, пророк…
Четвёртому Риму ты будешь тогда сестрой,
Я буду апокрифом в тысячу странных строк.
А если серьезно — оденься в пурпурный шёлк.
Бог дышит и пишет — попытка всего одна.
Он слушает нас, и поэтому мир умолк,
Всего на секунду застыла его рука.
Сияют глаза твои, волосы льют огонь…
Не каждому богу под силу тебя воспеть.
… показать весь текст …

Мы ссорились… А в церкви пел орган
/названия и адреса не помню/.
Дверь приоткрыта, дождь стучит о кровлю,
Внутри — ни голосов, ни прихожан.
Ни зверя, ни апостола, ни льва —
Лишь ты и я, с акафистом разлуки.
Окроплены и головы, и руки
Святой водой июльского дождя.
И лишнее сказать уже не жаль,
И страшно не сказать о самом главном…
Стремилась к цифре семь легко и плавно
В часах моих безжалостная сталь.

Дверь приоткрыта. Дождь течет рекой.
… показать весь текст …

Теперь не пишут кровью — кровь в цене,
Опасны эти алые чернила.
Чернильница находится в тебе,
Как только опустеет — жди клавира,
И Моцарта, сидящего за ним,
И человека, ждущего в прихожей.
Он — вылитый сто пятый серафим,
На Господа отчаянно похожий.

Теперь не пишут вовсе — что писать?
«Она ушла. Он предал. Царь безумен»?
Поэтов допустимо распинать,
Но каждый первый глух и неподсуден.
И плотники, и кесари — не те,
… показать весь текст …