Снежный Рыцарь

Знаешь, я вышел за дверь постоять в ночи — небо сегодня, как россыпь старинных бус. Тихое рондо в открытом окне звучит. Ночь — бузина и хороший коньяк на вкус. Старый колдун, что ко мне подходил вчера в маленькой церкви, расписанной в две руки, что-то сказал про несущие страх ветра… Стой же за дверью, не надо со мной идти.

Небо сегодня, как россыпь старинных букв /вязь на заглавных — чистейшее серебро/. Дети неспешно читают по небу вслух; слушают духи и красное пьют вино. С каждым глотком их т…
… показать весь текст …

Флорентийское кружево тоньше других —
Ты должна это помнить, моя дорогая…
Сонный день оступился, упал и затих —
Ночь открыла калитку нам, слева от рая.
Так подросшие дети играют во тьме —
Разбредутся по комнате, ищут друг друга.
Находя и теряя не то, и не тех —
Прикасаясь так нежно, толкая так грубо.
Эта ночь мне сегодня послала тебя —
Флорентийское кружево, белые плечи…
Мне, конечно же, проще искать не любя —
Даже полночь в раю мои раны не лечит.
Ты, как солнце Флоренции, можешь обжечь —
Твои сети из мёда, из запахов пряных…
… показать весь текст …

Когда звёзды погаснут, и бог заколотит свой дом,
Чтоб отправиться иноком в дальний чужой монастырь,
Я останусь стоять под твоим негорящим окном
И ладонью ловить невесомую лунную пыль.

Три столетия как мёртв, сорок лет как отчаянно жив.
Я не помню религий, в которых всё было легко…
Но когда я не верил, от встречного ветра простыв,
Ты склонялась ко мне, добавляя в мой чай молоко.

Даже если забудешь, и если забуду всё сам,
Когда звёзды погаснут, и бог заколотит свой дом,
Я останусь стоять, не доверив пустынным местам
Эту лунную пыль за твоим негорящим окном.

Когда меня ты позвала зимой — мне мир надет был божий наизнанку. Как свитер с тёмно-синей полосой, что куплен впопыхах, на полустанке какой-нибудь лазоревой страны, где поезд твой стоял под утро, мама… Проснулся я, не зная как просты законы, как безжалостно упрямы. Мне белое не виделось святым и чёрное не мыслилось опасным — был день теченьем царственно-простым, а ночь румянец прятала под маской. Венецианский маленький цветок мне приколов на свитер бутоньеркой она мне рассказала про курок, что полночью взведён над каждым клерком, над капелланом, канцлером, вдовой, возлюбленным, бандитом и подростком… Что я тяну не шерсть своей строкой, а жизнь свою из свитера с полоской. Что почерком Да Винчи я пишу лишь оттого, что вижу то, что вижу — и срока нет проклятью моему, благословенье тоже мне не ближе.

Прости мне тьму и звёзды и слова — я в них тону, как в зеркале с изнанки, пока проходят мимо поезда и ты стоишь одна на полустанке.

В старом кафе, где двенадцать столиков и алтарь, —
Барная стойка для причащенья заблудших душ.
Ждёт исповедник, когда отойдёт февраль
В вечное царство забытых приходом стуж.

Вздрогнувшим зверем, почуяв приход весны,
Выгнется город и сбросит и снег, и мех.
Я пригублю свой виски, сомну листы…
Старый мой бармен, писать на глазах у всех
Долгую исповедь — вечный сизифов труд:
Пишешь о духе — читают о том, с кем спишь.
К миру извне всё сильнее теряешь слух,
И эхолот всё охотней врастает в тишь
И в глубину заповедной такой страны,
… показать весь текст …

У дома моего текла река, и старый мост хранил воспоминанья… о том, что жизнь изящна и проста, как нежных слов простое заклинанье… невинное и жаркое «je t’aime» звучало, словно магия виолы… и верил я, что создан лишь затем, чтоб слушать её ласковое соло.
И лилия французская цвела в твоей руке, такой же белоснежной… и вес имели ноты и слова, порхающие бабочкой мятежной… над именем твоим, и над моим… над всем, что носит в мире имя ночи… над таинством, что ведомо двоим, и вечной тьмой, что всё отнять пророчит.

Ещё вчера у дома моего текла река, «je t’aime» звучало скрипкой — я помню сны, касанья и слова… Но время забирает всё… с улыбкой

Дует мистраль — поднимай паруса и цены,
Я же пока соберу этот мир в рюкзак.
Чтобы сбежать, как сбегает из рая пленный,
Если в раю до расстрела всего лишь шаг.
Платье твоё будет серым в глухую клетку,
Я же надену мундир, что прострелен был.
Просто беги, пока чёрт не поставил метку,
В вены не впрыснул крови, взамен чернил.

Там, на краю, тебя встретят Ремарк и Лорка,
Фрида коснётся кистью твоих ресниц.
Я догоню, освящая полынью горькой,
Эту дорогу с десятком библейских лиц.
Только не верь ничему, что расскажет осень,
… показать весь текст …

Последний идущий по городу старый трамвай
В полуночной тьме укачает нас — летних и смертных.
Закроешь глаза — и появятся тени поэтов:
Огромные птицы, на время забывшие рай.

Их перья покрыты узором из прожитых строк,
Сквозят письмена, проступая всё ярче и ярче…
/не видит их только вагоновожатый уставший
и древний архангел, обыденно тянущий грог/.

Ты руку сожмёшь мне — и я прочитаю слова,
И птицы исчезнут тенями в открывшейся двери.
Их иссиня-чёрные, райские-райские перья
Заменит бумажная, чёрна…
… показать весь текст …

Когда-то давно, запирая меня в темноте, чтоб я не боялся таящихся в доме чудовищ, ты прятала ключик, латунь не оставив в замке — бросала его до утра в тихий омут сокровищ: конфет в старой вазе /конфетнице было лет сто, её покупала прабабушка, кажется, в Вене… Я вижу её темноглазой, в открытом ландо, держащей букетик фиалок на узких коленях/.

Меня не спасали ни смелость, ни свет фонаря — вставали чудовища тихо из тени и мрака. И молча смотрели, чуть выше паркета паря, что сделаю я, пятилетний, з…
… показать весь текст …

Сомневайся… Мне снятся опасные сны —
Я скачу по долине к бескрайним снегам.
Там вокруг тишина и пустые листы,
И от этого света не больно глазам.

Сомневайся… Ведь сам я — бескрайняя мгла,
Я скрываю грехи, как чертят под плащом.
Твоя карта в мой том лишь закладкой легла,
Дочитаю — сожгу над высоким огнём.

Сомневайся… Я стал равнодушен к лучам
Твоей маленькой, звонкой, колючей звезды.
Её тонкие иглы подобны лучам,
Караулящим сердце всегда со спины.
… показать весь текст …

Ночь глубока. Шестнадцать этажей
Лежат под нами Вавилонской башней…
Я чувствую движения зверей,
Живущих ниже. Выше — холод страшный.
А в нём всегда Рождественской звездой
Простая весть о том, что ты — любима…
Не зверем и не ангелом, а мной,
Открывшим тайну, значит — уязвимым.
Ночь глубока. Двенадцать сторожей
Хранят тебя, но я знаком с четвёртым.
Не надо мне акафистов, ключей,
Чтоб в дом войти, не сдав пароли чёрту.
Всё небо через краешек окна
Втянуть, как пуховое одеяло,
… показать весь текст …

Двадцать жизней ты носишь мундир, а потом в двадцать первой захочешь любви. Не с чужой маркитанкой под старым мостом, не с инфантой слепого Луи… Не в траве Монтевиля, не в дебрях Лидо, не на простыни, не на земле… Может быть, в старомодном изящном ландо, отъезжающем к новой звезде —
в бесконечную глушь одичавших садов, где ни яблок, ни басен о них; где никто не придумал убитых богов, чтоб пугать этой притчей живых /нет, не притчей, а птичьей пустой болтовнёй/… Двадцать жизней пропето, и вот — ся…
… показать весь текст …

Слушай мальчик: поднять воротник — и в путь.
Ты — наследник изящных грехов Уайльда,
Нет, не кровь в твоих венах — Эльзаса туман и ртуть,
На бумаге не буквы — а голос немого скальда.
Да, слова всё на свете! Но что, кроме них, взойдёт
Тонким вереском острым и звонким началом Бога?
Тот, кто ранен поэмой, как водится здесь — в живот,
Разве спросит с тебя за такое наследство строго?
Пусть ты предан и продан сто тысяч библейских раз —
Вереск должен расти сквозь тела — это будет больно.
Но затем тебя бог, тихо плача, опять не спас —
Чтобы кельтская арфа звучала как надо — сольно.
Подними воротник, улыбайся, иди один —
Нет, не кровь в твоих венах — а зелье из слов и мёда.
… показать весь текст …

Осень наступит — я выйду в заброшенный сад,
Грешница ночь рассмеётся, присев в реверансе.
Тонкая трещина ляжет на старом фаянсе
Тёмного неба, в скоплении млечных Плеяд.
Духи земли приоткроют священный ларец,
Золото листьев собрав, словно дань для ушедших…
Медь кружевную ненужных страниц обгоревших
Сонно вдохнув, как вдыхает наш пепел Творец.
Я буду чист — fleur de lys вместо линий руки,
Выплачен счёт, и мы с грешницей ночью на равных.
Слышен рояль, но навеки умолкли литавры
Мне не дающей простого покоя строки.

Осень наступит — и прозой войдёт на порог,
… показать весь текст …

А потом я стану седым и старым, но останусь красивым, как обещал… У меня будет дом в Мальезе, и право называть тебя так, как никто не звал. Я надену на палец кольцо простое — на щитке монограмма и fleur de lys… Будет август царить, утопая в зное, замирая в шёлке твоих ресниц. Я не стану мудрей от того, что счастлив /ветер пахнет левкоем — к чему мне знать, что раскрасит ноябрь, непременно красным, мои старые вязы и клёнов рать/.
Так бывает в конце, на исходе жизни — день пронизан негромкой тоской земли. Ты мне будешь такой бесконечно близкой, с этой брошью старинной, теплом руки… Антикварных томов перечтя страницы, я не вспомню, что тоже писал тебе /эта жизнь, как и та, мне всего лишь снится — юный рыцарь заснул на пути к реке/.
У меня будет дом в Мальезе, и право называть имена и носить кольцо. Утаю лишь одно: я не стану старым, так бывает, родная…

Храни письмо.

Ключ роняешь на стол, словно падаешь в маленький омут —
Так смыкаются воды, так гаснет полуденный свет.
Ты выходишь в подъезд, в тот, что стал для тебя незнакомым,
И находишь в кармане десяток священных монет.
День, бездомной собакой, скулит у ноги обречённо,
Ты ему улыбнёшься и скажешь: «Дружище, прощай»…
Петропавловка вздрогнет всем телом гранитно-мощённым,
И прокатится выстрел сквозь строй перепуганных стай.

Так уходят из города только познавшие чудо,
Потерявшие веру в простое искусство любви.
Этот день будет светлым /отсюда, конечно, и судным/,
Несудимые смотрят, и в первые рвутся ряды.
Так уходят из детства, минуя и юность и зрелость —
… показать весь текст …

Сядешь на поезд, который уходит в семь.
Снег на перроне, в купе — ни души, ни звука.
Где-то внутри метрономом звучит «Я есмь»
/Хочется верить, но верить — такая мука/.
Скинешь пальто и повесишь наощупь шарф —
В мире темно, но он всё же ручной, подручный.
Прав Заратустра, и Ницше, конечно, прав…
Сядешь на поезд — и станешь внезапно лучше.
Лучше на сотню бесцельно прошедших лет
И на десяток столетий, забытых к чёрту.
Вот проводник — ты отдашь ему горсть монет,
Он тебе — чай /непременно второг…
… показать весь текст …

Ночью, когда засыпают боги,
Выпив отвара дурман-травы
(Чтобы не слышать слова и вдохи-
Выдохи тех, кто зовёт с земли),
Кажется мне, я найду пропажу —
Истину, что ускользает днём,
Руки испачкав в золе и саже
И опалив без вины огнём, —
Тем, что крестил тамплиеров всуе
И согревал говорящих ложь…
Господи, видишь: я всё танцую
Прямо над бездной, пока ты пьёшь
Тёплый отвар заповедных ягод —
Клюквы, морошки, чего-то там…
… показать весь текст …

Пусть будет тебе семнадцать, мне — тридцать два
На тысячу лет, нет — на тысячи лет вперёд.
Я буду встречать тебя в сумерках у моста
И думать: «О, боже, где видел я этот рот,
Изогнутый луком, лукавый, манящий пить
В бескрайней пустыне других пересохших губ
Вселенскую влагу?» Попробовать — значит жить,
Попробовать — значит в святой обратиться дух
/Но с телом — горячим, которому плыть и плыть
На тёмной гондоле по рекам далёких стран…/
И с губ этих нежных солёную влагу пить,
И если молиться — то вечным седым мостам.

Вернее, мосту, на котором стоять мне вновь
… показать весь текст …

Серебро к серебру… Это старый и вещий закон —
Меч стремится к мечу, и монеты звенят друг о друга…
И серебряной нитью все раны затянет нам вьюга,
И завяжет на сердце невидимым, прочным узлом.

Серебро к серебру… Отраженья пустынных зеркал,
Где двоится Луна, луидором французской таверны…
С этим профилем гордым, к Земле обращённым надменно,
С неизменным вопросом: нашёл ли ты то, что искал?

Серебро к серебру… Это старый и верный пароль…
Так белеют виски, так снега заметают страницы
Зачарованной сказки… которая полночью снится,
Когда звёзды срываются, падая в снежную соль.