Снежный Рыцарь

Ночь глубока. Шестнадцать этажей
Лежат под нами Вавилонской башней…
Я чувствую движения зверей,
Живущих ниже. Выше — холод страшный.
А в нём всегда Рождественской звездой
Простая весть о том, что ты — любима…
Не зверем и не ангелом, а мной,
Открывшим тайну, значит — уязвимым.
Ночь глубока. Двенадцать сторожей
Хранят тебя, но я знаком с четвёртым.
Не надо мне акафистов, ключей,
Чтоб в дом войти, не сдав пароли чёрту.
Всё небо через краешек окна
Втянуть, как пуховое одеяло,
… показать весь текст …

Двадцать жизней ты носишь мундир, а потом в двадцать первой захочешь любви. Не с чужой маркитанкой под старым мостом, не с инфантой слепого Луи… Не в траве Монтевиля, не в дебрях Лидо, не на простыни, не на земле… Может быть, в старомодном изящном ландо, отъезжающем к новой звезде —
в бесконечную глушь одичавших садов, где ни яблок, ни басен о них; где никто не придумал убитых богов, чтоб пугать этой притчей живых /нет, не притчей, а птичьей пустой болтовнёй/… Двадцать жизней пропето, и вот — ся…
… показать весь текст …

Слушай мальчик: поднять воротник — и в путь.
Ты — наследник изящных грехов Уайльда,
Нет, не кровь в твоих венах — Эльзаса туман и ртуть,
На бумаге не буквы — а голос немого скальда.
Да, слова всё на свете! Но что, кроме них, взойдёт
Тонким вереском острым и звонким началом Бога?
Тот, кто ранен поэмой, как водится здесь — в живот,
Разве спросит с тебя за такое наследство строго?
Пусть ты предан и продан сто тысяч библейских раз —
Вереск должен расти сквозь тела — это будет больно.
Но затем тебя бог, тихо плача, опять не спас —
Чтобы кельтская арфа звучала как надо — сольно.
Подними воротник, улыбайся, иди один —
Нет, не кровь в твоих венах — а зелье из слов и мёда.
… показать весь текст …

Осень наступит — я выйду в заброшенный сад,
Грешница ночь рассмеётся, присев в реверансе.
Тонкая трещина ляжет на старом фаянсе
Тёмного неба, в скоплении млечных Плеяд.
Духи земли приоткроют священный ларец,
Золото листьев собрав, словно дань для ушедших…
Медь кружевную ненужных страниц обгоревших
Сонно вдохнув, как вдыхает наш пепел Творец.
Я буду чист — fleur de lys вместо линий руки,
Выплачен счёт, и мы с грешницей ночью на равных.
Слышен рояль, но навеки умолкли литавры
Мне не дающей простого покоя строки.

Осень наступит — и прозой войдёт на порог,
… показать весь текст …

А потом я стану седым и старым, но останусь красивым, как обещал… У меня будет дом в Мальезе, и право называть тебя так, как никто не звал. Я надену на палец кольцо простое — на щитке монограмма и fleur de lys… Будет август царить, утопая в зное, замирая в шёлке твоих ресниц. Я не стану мудрей от того, что счастлив /ветер пахнет левкоем — к чему мне знать, что раскрасит ноябрь, непременно красным, мои старые вязы и клёнов рать/.
Так бывает в конце, на исходе жизни — день пронизан негромкой тоской земли. Ты мне будешь такой бесконечно близкой, с этой брошью старинной, теплом руки… Антикварных томов перечтя страницы, я не вспомню, что тоже писал тебе /эта жизнь, как и та, мне всего лишь снится — юный рыцарь заснул на пути к реке/.
У меня будет дом в Мальезе, и право называть имена и носить кольцо. Утаю лишь одно: я не стану старым, так бывает, родная…

Храни письмо.

Ключ роняешь на стол, словно падаешь в маленький омут —
Так смыкаются воды, так гаснет полуденный свет.
Ты выходишь в подъезд, в тот, что стал для тебя незнакомым,
И находишь в кармане десяток священных монет.
День, бездомной собакой, скулит у ноги обречённо,
Ты ему улыбнёшься и скажешь: «Дружище, прощай»…
Петропавловка вздрогнет всем телом гранитно-мощённым,
И прокатится выстрел сквозь строй перепуганных стай.

Так уходят из города только познавшие чудо,
Потерявшие веру в простое искусство любви.
Этот день будет светлым /отсюда, конечно, и судным/,
Несудимые смотрят, и в первые рвутся ряды.
Так уходят из детства, минуя и юность и зрелость —
… показать весь текст …

Сядешь на поезд, который уходит в семь.
Снег на перроне, в купе — ни души, ни звука.
Где-то внутри метрономом звучит «Я есмь»
/Хочется верить, но верить — такая мука/.
Скинешь пальто и повесишь наощупь шарф —
В мире темно, но он всё же ручной, подручный.
Прав Заратустра, и Ницше, конечно, прав…
Сядешь на поезд — и станешь внезапно лучше.
Лучше на сотню бесцельно прошедших лет
И на десяток столетий, забытых к чёрту.
Вот проводник — ты отдашь ему горсть монет,
Он тебе — чай /непременно второг…
… показать весь текст …

Ночью, когда засыпают боги,
Выпив отвара дурман-травы
(Чтобы не слышать слова и вдохи-
Выдохи тех, кто зовёт с земли),
Кажется мне, я найду пропажу —
Истину, что ускользает днём,
Руки испачкав в золе и саже
И опалив без вины огнём, —
Тем, что крестил тамплиеров всуе
И согревал говорящих ложь…
Господи, видишь: я всё танцую
Прямо над бездной, пока ты пьёшь
Тёплый отвар заповедных ягод —
Клюквы, морошки, чего-то там…
… показать весь текст …

Пусть будет тебе семнадцать, мне — тридцать два
На тысячу лет, нет — на тысячи лет вперёд.
Я буду встречать тебя в сумерках у моста
И думать: «О, боже, где видел я этот рот,
Изогнутый луком, лукавый, манящий пить
В бескрайней пустыне других пересохших губ
Вселенскую влагу?» Попробовать — значит жить,
Попробовать — значит в святой обратиться дух
/Но с телом — горячим, которому плыть и плыть
На тёмной гондоле по рекам далёких стран…/
И с губ этих нежных солёную влагу пить,
И если молиться — то вечным седым мостам.

Вернее, мосту, на котором стоять мне вновь
… показать весь текст …

Серебро к серебру… Это старый и вещий закон —
Меч стремится к мечу, и монеты звенят друг о друга…
И серебряной нитью все раны затянет нам вьюга,
И завяжет на сердце невидимым, прочным узлом.

Серебро к серебру… Отраженья пустынных зеркал,
Где двоится Луна, луидором французской таверны…
С этим профилем гордым, к Земле обращённым надменно,
С неизменным вопросом: нашёл ли ты то, что искал?

Серебро к серебру… Это старый и верный пароль…
Так белеют виски, так снега заметают страницы
Зачарованной сказки… которая полночью снится,
Когда звёзды срываются, падая в снежную соль.