Евгений Чепурных-Люкшин

мобильник сдох. у компа глюки. стишок застрял, как в горле ком. да плюс — орут вороны-суки и над окном, и под окном. и нет житья от вредных кошек, и засосал вонючий быт. лишь я один такой хороший, что даже зеркало тошнит. но мне от этого не лучше. мне легче быть самим собой. мне хочется орать и глючить. и сдохнуть (на часок-другой). и, пробудившись худо-бедно, невнятной нежностью хрипя, обнять ворон и кошек вредных, и (за компанию) тебя

средь кровно вспыхнувшей листвы
и ускользающего лета
живи.
где хочешь, но живи.
как хочешь,
но живи
хоть где-то…

не исчезай из мокрых глаз.
и помни и в душе, и в слове:
у этих листьев и у нас
одна и та же группа крови

а может, всем уйти в монахи? забыть айфоны и фейсбук, и жить, как братьям, в Божьем страхе, сажать картошку, лен и лук. и в чистоте молитв вечерних вдруг достигать сквозь мыслей шквал таких высот неимоверных, где и Гагарин не летал. прислушиваться сердцем к Слову, в охотку сметывать стога, и добродушную корову водить на сочные луга. баюкать душу в трубных звуках летящих к югу журавлей… но кто же будет в сладких муках на белый свет рожать детей, писать стишки, людей смущая…
но может — Господи, прости! — одно другому не мешает, когда вокруг любовь и Ты?..

ни гордость, ни глупость, ни честность,
ни темная прядь в седине…
обнять бы — и сразу исчезнуть
друг в друге, внутри и вовне.

под снегом уснувшее древо,
умолкший айфон на столе.
я съел твое яблоко, Ева.
зажмурься.
нас ждут на Земле

ах, сколько б ночей не насыпал июнь
в траву моей жизни густую,
из снежных, горчичных и глиняных лун
я снова найду золотую.

нет, я не присвою чужого огня
(ни злата, ни цвета, ни хлеба).
она посидит на плече у меня
и вновь воротится на небо

остынет, как укус пчелы, дурная мысль на солнцепеке. из теплой летней полумглы сошьется помысел высокий. и будет все чин-чинарем: пропустят музы по рюмашке, и выйдет месяц с фонарем мести синичкины какашки, ворчать: «опять не повезло! и сколько ж в божьих птичках дури!»
махну ему рукой:
— алло!
зайди… маненько перекурим…

лишь одной переполнен виной, непроверенной, глупой, постылой, что любовь моя к женщине милой проще женщины этой самой. как она и смеется, и лжет, как смакует черемухи горстку, как она удивительно пьет, словно птичка, за час по наперстку. и грустит, будто впав в забытье, и щебечет какое-то слово. неужели я стою ее, коль на локоть поближе чужого… смотрит близко, душой далека, изумленно, как фея на лапоть. словно хочет убить и оплакать (или лапкой потрогать слегка). вот она закурила опять, вот она на прощанье кивает. это горько. но это бывает.
и молчок.
и о чем горевать…

уже на крышах можно танцевать и девушкам-веснянкам красить губки. и гордых дочек замуж выдавать, и отдавать в починку полушубки. и хоть весна споткнулась о войну — о злую силу праведная сила, война не может отменить весну (хоть и весна войны не отменила).
а мне еще пора помыть крыльцо и высыпать заначку из копилок. и твой, прощаньем пахнущий, затылок вновь переделать в милое лицо

даже это небо тянет ко дну,
и неважно, есть ли у него дно.
гляну вверх: утону иль не утону?
все равно притягивает оно.

иль умнее стал, или так же глуп
(или просто высохло на губах молоко).

гляну снова вверх (или все же вглубь?):
охренеть, родные, как глубоко.

и кружИт по свету тщета моя,
ищет что-то в странной той глубине.
… показать весь текст …

когда прольется из икон
в ответ на шепот мой молящий
звоночек,
восходящий в звон,
не колокольный, а парящий.

и мир наполнят голоса
простосердечного Прощенья,
и ты закроешь мне глаза,
застывшие от восхищенья.

и, чмокнув в лоб на посошок,
испьешь стакан (наполовину),
… показать весь текст …