В ту ночь, когда лес отрекался от тайн,
и звёзды висели, как нити над бездной,
ты вышла из ветра — прозрачная, бледная,
но в глазах твоих шёлковым пламенем пела гроза.
Тихо шептали вершины: «Смотри, это та,
чьё сердце когда-то разбилось о камни рассвета,
чья тень уходила по инею, за руку
ведя одинокую память о лете».
Ты шла по воде, как по зеркалу мира,
чьи трещины схожи с узором твоих рубцов,
и каждый шаг твой будил под корой
древний, забытый и яростный зов.
Он поднялся из льда, из костей горизонта,
растряхнул снегопад с поседевшей спины,
волк — как из тёмного пепла легенды,
как из дыхания самой Луны.
В его янтарных зрачках — хороводы эпох,
в его шраме над глазом — все войны и зимы,
он смотрел на тебя, словно знал наперёд,
что вы — отражения, вы — половины.
— Ты помнишь, — сказал он беззвучно, душой, —
как в древней-старинной, ещё незаписанной сказке
ты выбирала: быть слабой водой
или пламенем, спящим в стеклянной маске?
Ты выбрала ветер, ты выбрала путь,
где каждый вдох — это встреча с краями пропасти.
За это тебе было даровано чуть-чуть
моей дикости, силы и вечной непокорности.
Ты улыбнулась. В улыбке рождался туман,
обнимая деревья прозрачными лапами.
Лес становился огромным хрустальным органом,
на котором играли невидимые ветра.
Сосны тянулись, как строки молитв,
озеро стало зрачком между тёмных ресниц планеты,
и стая звёзд над вами легла
узором древнейшей, забытой орбиты обета.
— Я помню, — сказала ты,
и голос твой вышел из глубины веков, — как в каждом ударе моего сердца
спит твой первобытный, свободный зов.
Когда меня пытались сделать тихой,
гладкой, удобной, прозрачной, как лёд,
я слышала, как под кожей, как в жилах
твой шёпот царапал внутренний свод.
Ты выл в минуты чужих ожиданий,
когда хотели согнуть мою спину мольбой,
ты шёл со мной рядом в пустых коридорах,
невидимой, тёплой и рыжей судьбой.
Волк шагнул ближе. Мир потемнел и застыл.
Граница меж вами треснула, как стекло.
Ты ощутила — в ладонях проснулся хребет,
в горле родное поднялось, хрипло, тепло.
Ты сделала вдох — и воздух стал солью огня,
вены наполнились северным звоном.
Ты виделa мир, как он видит — без имён, без лица,
лишь свет и тени в движении крон.
Лес раздвинулся, будто страницы судьбы;
каждый ствол стал строкою неведомых книг.
На одной — твои падения, страхи, долги,
на другой — твой шаг в невозможный прыжок через крик.
— Запомни, — сказал он, — тебя не спасут ни чужие слова, ни чужие мосты.
Но там, где ты веришь в себя до боли,
я шелестом снега встаю из темноты.
Я — хруст разбивающейся клетки условностей,
я — следы на снегу, что никто, кроме сердца, не прочтёт,
я — тот, кто выходит из чаще внутри тебя,
когда всё вокруг говорит: «Ты не сможешь, не в этот год».
Лицо твоё стало луной, освещающей чащу,
волосы — рекой, впадающей в звёздный дым.
Ты поняла: быть собой — это слишком страшно
для мира, но не для тебя и зверя родным.
Вы поднялись вдвоём над поверхностью вод,
где отражения пытались вас разъединить.
Но зеркала треснули: трещины стали тропой,
по которой можно в вечность уйти и не умереть, а гореть и жить.
Волк растворился в твоём первом вою,
ты растворилась в его первом вздохе зари.
И с той ночи, когда над лесами гремит тишина,
мир слышит, как в голосе женщины
говорит первозданный дух земли.
Он шепчет:
«Не кланяйся буре — сама будь штормом,
не проси о крыльях — расти до небес корнями,
не ищи себе волка вовне —
он давно уже ходит кругами
по тропам в твоём собственном сердце,
сторожа его спящую стаю мечтаний».
И каждый, кто входит в такой, как ты, лес,
чей взгляд отражает и пламя, и снег,
чувствует: мир стал глубже и тесней,
потому что в нём просыпается зверь —
и женщина,
слившиеся в силу,
которой боится сам человек.
«Не кланяйся буре — сама будь штормом»
© Илья Колоянов 2 19
