Да, я дом теперь, пожилая пятиэтажка.
Пыль, панельные перекрытия, провода.
Ты не хочешь здесь жить, и мне иногда так тяжко,
Что из круглой трубы по стенам течет вода.
Дождь вчера налетел — прорвался и вдруг потек на Губы старых балконов; бил в водосточный нос.
Я все жду тебя, на дорогу таращу окна,
Вот, и кровь в батареях стынет; и снится снос.
Все зависит от твоего умения забывать то, что произошло и не верить в то, что происходит. Что все? В моем случае жизнь. Моя жизнь зависит от того, когда же, наконец, я забуду твое имя, не говоря уже о глазах и жестах. Голос забыла. Слава Богу.
Мало. Рецидив.
Ночью снишься, утром видишься, днем думаешься, вечером немного утихаешь — усталость вымывает из памяти.
Не лечишься ни ласками, ни страстью, ни болью, ни смехом.
Ни чувством долга, ни карьерными победами, ни финансовым благополучием.
Похож…
Я Не счастлива, мама.
И это не измеряется количеством сваренных вкусных борщей, и чистотой в комнатах, знаешь, это тоже не измерить.
И то, чему ты меня учила, быть хорошей хозяйкой… господи, это такие мелочи, мама.
Еще никому умение содержать дом в порядке не приносило счастья.
И мне плевать на «мудрость поколений» в избитой и неправильной фразе — путь к сердцу мужчины лежит через желудок, меня тошнит от таких мужчин, мама.
И я терпеть не могу себя, когда во мне срабатывает заложенная в детств…
Рассказать тебе о моей катастрофе, девочка? Показать полигон, что ядерным взрывом выжжен?.. Сквозь огонь или медные трубы?.. Но это мелочи. А из крупных купюр остается простое: выжить. И ведь не было боя, снаряды дождем не падали, не атака пришельцев, не новая мировая… Это мы отравляли наш воздух, дышали ядами, друг от друга себя потихонечку отрывая, лоскутками обвисшей кожи сходили, клочьями, даже тело июня пахло сожженным августом…
Ей сказали «господи, ну как же ты прожила?
фуагра не кушала, вдовы клико не пила
не каталась на пони, не охотилась на лисиц…
не бывала в Сорбонне, не видала озера Риц»
Ей сказали «боже мой, ну что у тебя за дом?
Салфетки — такая пошлость… красное на голубом
И зачем в серванте нет фамильного серебра?
Весь феншуй возмущен наличием на стене ковра.
Ей сказали «послушай, ну какие это друзья?
С ними ни в вояж, ни в поле, ни на шоппинг нельзя.
Долги берут до зарплаты, но забывают отдать…
лишь бы водк…
Каждым новым выдохом — имя твоё пропеть,
звенящее весело, — как оброненная монета.
Только бы бессменный наш психотерапевт
не устал от меня, не выгнал из кабинета.
В каждом тексте — люблю тебя, подпись, число, печать.
Небесная канцелярия простит меня за занудство;
Ты же сам, ты сам научил меня не молчать,
даже если весь мир намекает — «пора бы тебе заткнуться».
Она тебе там родит через три недели.
У меня тут таблетки разбросаны по постели,
Врач старается пульс отыскать, полчаса без цели,
И не может никак найти.
Матерится, ругается, громко зовёт кого-то,
Промокает платочком лоб, блестящий от пота,
Через десять минут бросает. «Без толку, что там —
Эту девочку не спасти».
А мне снится твой милый пёс на отцовской даче,
Как он с нами ходил на пруд в пять утра рыбачить,
Как лизал тебе руки и страшно любил дурачить,
Ты смеялся, мех его теребя.
я думала, что любить его уже нету мочи
я каждый вечер обещаю, что в последний раз желаю ему спокойной ночи,
но на утро просыпаюсь и мысленно целую его губы
во мне уже заржавели все медные трубы
выгорели все пожары и утихли бури
я ночами покупаю у барыги новую порцию дури
в укуренных эпизодах обтыкала пальцем все глобусы, карты, карьеры, что на мели
я жду когда ты меня одним касанием сотрешь с земли
я постоянно в вечерней молитве спрашиваю у Бога: «сколько еще терпеть это недомогание»
мне нужно, чтоб меня отправил в изгнание
в пустыню, в тайгу, в горячую точку
я там обязуюсь родить ему дочку
На второй неделе всё было ещё ОК:
на работу — с работы, обычным маршрутом и налегке,
так же ровно дышал, так же бегала кровь по венам.
Поначалу всё было вроде бы как всегда:
и за вторником без вопросов пришла среда,
и начальство шумело не больше обыкновенного.
А на третьей неделе он начал вдруг замечать
перемены в пространстве; какая-то его часть
будто бы исчезла — бесследно, как сахар в чае горячем тает.
То ли кончился вечный ремонт у соседей — не слышен стук,
то ли лампочка в люстре перегорел…
если бы только знал как бегу от тебя на пустой беговой дорожке, как пытаюсь
имя вымолчать в телефон, а оно все рвется и рвется с губ: как касаюсь памяти,
там где ты — бережно, осторожно, а она — незаживший еще ожог, шрам, уродский
струп…
понимаю — больно. сжимаю себя сильней, посулами сладкого отказываюсь от встреч,
и забываю тебя, забываю. уже 18 дней, как я приучаю себя никого не беречь
не искать ни руки, ни бедра, не нащупывать мысленным взором кевларовой нити,
что связала два сердца, прошила насквозь два нутра, я безлико твержу в телефон:
извините, абонент очень занят, он просит перезвонить, и встаю на дорожку
и чувствую треск этой нити между нами растет и растет темный желоб,
чумная дыра…
нет, не бойся, нам будет не больно. как мы и хотели. только выпьем таблетку