небо плюет в прохожих, цепляет кроны,
люди снуют белками в колесе.
я любую ложь придумываю легко, но придумай мне повод
не видеть тебя
во сне.

мы одинаково нищие и смешные,
безнадежные моральные инвалиды,
я люблю тебя от рождения и до ныне,
жертва городского апартеида.

ты — это отдых. мой долгожданный отдых.
мир на твоей ладони — такая малость.
ты — это воздух. мой настоящий воздух.
я задыхаюсь. нравится? задыхаюсь.

… и прослыть идиотом достаточно просто: отношение остро зависимо от Нежелания рваться сквозь тернии к звёздам до которых стремится любой идиот.

в этом поле один не воин
никто не воин
поневоле в руках оружие — подневолен
городским устоям, хорошим сказкам с плохим финалом
почему всегда в конце трагедии слишком ало
от помады, крови, зажатой в ладони муки
я устала, я уже умываю руки

я сменила все, что могло смениться, а остальное
неправдоподобно выдала за живое

Я знаю людей с миллионом личин,
меняющих их каждый раз.
Так спасший меня
безо всяких причин
стал тем, от кого меня спас.

каждый обижен кем-то, выжат и оглушен,
кто из нас цел и светел, скажи на милость?
мальчик ломает куклу, тычет в неё ножом:
я, мол, в ломании кукол ловок и искушён,
только сыграть ни разу не получилось.

вот образ современный, собирательный:
так мало настоящих и живых,
и ненормальность
с каждым годом
привлекательней,
среди пугающей нормальности других

живи хоть век, хоть половину века —
с годами ошибаться тяжелей.
вся сложность в том, что
недочеловеки
на первый взгляд похожи на людей.

я тебя узнаю по шагам, иногда — по голосу,
всё бесценное обязательно ставят в грош —
я отдам, что угодно, разрежу весь мир на полосы,
лишь бы только поверить,
что ты меня
узнаешь.

говорю неприкрыто и сразу:
глупо верю (и тем себя мучаю),
что случится какой-нибудь казус
и субъект поменяется к лучшему.