Bee Hive

Прежде чем мир изучать, его упорядочить надо. А если просто так по впадинам лазать, пока у тебя над головой черти что происходит, это не наука, это трусость. Побег от реальности.

Создать свое государство тамплиеры и не мечтали. Для них это была изначально невозможная цель. Тевтонцы доказали, что это не так. Но даже если бы им ничего не удалось, всё, что делал Герхард, не ушло зря. Я за то, чтоб браться за красоту. Неважно, дойду я до финиша или сдохну по дороге. Я получу то, что заслужу. Но невозможно браться за то, не знаю что, тогда, не знаю когда, и там, не знаю где, сколько бы энтузиазма у вас ни было.

Но они же пугаются! Они — люди — даже когда ты им четко готов задать алгоритм, тебе им еще надо сопельки вытереть — у тебя получится, ты сможешь, давай! А то они валятся на спину трупами сусликов — «ыыы, я не могу, жена, дети, призрак еврейской прабабушки. Вдруг я облажаюсь, и все скажут, что я дебил, нет я не смогу никогда». И не могут! Потому что ленятся, суки, усилие над собой сделать и смочь.

Но все люди не до конца понимают, что выбирают.

Еще точнее — никто никогда не понимает до конца, что выбирает.

Все просто делают выбор — ежесекундно. И ежесекундно нужно выбирать правильно.

И ты либо встаешь за свой выбор, либо отсасываешь.

Нам всем нравится мир, где существа достаточно развиты для того, чтоб строгая социальная иерархия ощущалась, как равноправие. Мы все хотим мира, где ты искренне можешь уважать соседа своего, потому что сосед этого достоин. Он не претендует пустым говном на твое уважение, когда даже кола не заслуживает, а он способен на тепло, тепла не боится и открыт тебе, как ты открыт ему. Мы все хотим мира, населенного достойными существами. Только я в упор не могу увидеть, как деление по национальному призна…
… показать весь текст …

Я только здесь понял, как я напрягался раньше, чтоб соответствовать статусу.

Я с четырех лет знал, что должен наклонять людей, чтоб их «господин барон» не звучало пустотно. Когда человек произносит такие слова, не веря в них, они унижают тебя.

Я с четырех лет знал, что должен наклонять людей и только в двадцать один понял, как это меня закрывало.

Как это напрягает — следить за подавлением человека.

Боже, я только в двадцать один прочувствовал, что всю жизнь напрягался, чтоб наклонять траву — что её наклонять, ты просто приходишь, зная, что именно тебе надо, и она уже.

Это вовсе не сложно — пригнуть травинку в ту сторону, в которую надо, здесь нет никаких struggles. God!

Что такое удавшаяся игра? Та, где ты выиграл? Та, где ты был хорош? Нет. Можно победить в тысячи шахматных, каких угодно турнирах и не почувствовать ничего. Ту игру дети запоминают, где вдруг — неважно через что — шахматы, догонялки, они смогли с кем-то обменяться теплом. Даже если для этого нужно сбиваться в стайки и ненавидеть соседнее сочленение людей. В детстве играют в бандитов и полицаев, потом в партизанов и СС. Или в биржу. Или в продажи. Но во что бы мы все ни играли, гол-то — не стать богаче, не переловить всех партизанов, не еще что-либо… гол — это отдать немного тепла.

На самом деле нет излишних требований к себе. Чем требовательнее к себе человек, тем дальше он пойдет, и тем счастливее он будет

Я захлопнула дверь и выбежала на улицу.

Как все это неправильно!

Да кто они такие?!

Почему?!

Кто они, чтоб заставлять меня чувствовать себя ничтожеством?!

Уехать! Тут же, немедленно — ехать!

Вернусь в Лондон.
… показать весь текст …

«Как ты думаешь, другие люди тоже живут так пессимистично? Когда ты сначала веришь и
предчувствуешь самое худшее? Не то, чтоб живешь в ожидании катастрофы, но… или вера моя не
сильна? Говорил же Иисус про деревья и рыб, что они уповают на Господа и все у них хорошо.
Выходит, я недостаточно уповаю, что не могу поверить в реальность без подтверждений — и у
фюрера все хорошо, и у людей. По каким причинам должно что-либо быть плохо?
По тем, что это — Земля, и все — люди. Разве нужны помимо этой ещё какие-либо причины?»